Утро в Вардисе началось с выполненного обещания. Обоз с брёвнами ушёл к руднику ещё затемно: мёртвая роща стояла под боком, сухостой валился с одного удара топора, и к полудню сани обещали дойти до штольни. Матвеич получал свой лес и мог переставлять крепь хоть сегодня.

Я сидел в кабинете смотрителя, пил кипяток с сушёной ягодой из запасов Фрола и предвкушал спокойный день. Обратным рейсом сани должны были привезти первую корзину породы из ближнего забоя.

Чиз. Мой собственный чиз, с моей собственной шахты. Руки чесались добраться до него ещё с того дня, как я увидел жилу.

Вот только планам, как всегда, жить оставалось до первого стука в дверь.

— Ваша милость. Разрешите доложить.

Корней вошёл, вытянулся и уставился поверх моей головы. Уже по одной этой стойке стало ясно: новости дрянь. Хорошие он докладывал, глядя в глаза.

— Давай, выкладывай.

— Ночная тройка с наружного обхода должна была прийти в караулку к смене. Ждём пятый час. Я послал двоих по следу, вернулись пустыми: следы идут до старой просеки, дальше затоптано. Зверь топтал.

— Что за зверь?

— Крупный, ваша милость. След с две моих ладони, когтистый. И это ещё полбеды, — Корней помялся. — Вчера на заготовке двоих недосчитались. Топоры под рощей лежат, воткнутые. Людей нет. Я грешным делом подумал: сбежали. А теперь думаю другое. К роще с обозом я утром четверых со стволами приставил. На всякий случай.

— Хорошо. Дозорные что говорят? Видели кого?

— Видели, — Корней вытащил из-за пазухи мятый листок. Приучил я его всё записывать. — Кошку видели. Серую, под цвет камня. Сидела на гребне за просекой и на крепость смотрела. Где-то с полчаса. Дозорный божится: размером с грузовик. Я ему сперва в ухо дал за брехню, а потом второй с той же смены повторил всё до буквы. Дальше. Птица над дальней грядой клином ходит. Много птицы, тьма. И снег у просеки, старшой третьей тройки говорит, волной шёл. Кто-то, дескать, под ним плывёт.

Справочник Нижних земель я перечитывал столько раз, что бестиарий помнил едва ли не наизусть. Страницы сами разворачивались перед глазами, одна за другой.

Кошка размером с грузовик, шкура под цвет скал. Полагаю, это рекнар. Вот только это охотник горных пиков, а гребни у нашей просеки этой кошке по брюхо, с таких сверху не падают. Настоящие скалы отсюда в дне пути.

Про птиц непонятно, но вот снег волнами — характерная черта для нидусов. Вот только их охотничный стиль — напасть, сожрать добычу и уползти, а не кружить в каком-то конкретном месте.

Единичные случаи может и встречались, но в совокупности с остальными странностями…

— Корней, ты же тут уже долго, — вынырнул я из раздумий. — Часто у вас такое было? Или что-то похожее.

— При мне ни разу, ваша милость. Зверя под стенами за все годы по пальцам пересчитаю. Гиблым это место по другой причине зовут.

Знаю я эту причину. Она сидит у меня в подвале и вздыхает всей тушей.

— Пойдём. Спросим у знающих людей.

В кладовой под левым крылом горела лампа. Багор при нашем появлении завозился на тюфяке, сел и заморгал, щурясь на лампу заплывшими глазами.

Вот только никакой информации, кроме крайнего удивления новостям, Багор не сообщил. Он так же понятия не имел что случилось и что могло послужить причиной этой аномалии.

В том, что это аномалия сомнений не было. Двадцать лет вокруг Вардиса было чисто, потому что хозяевам шахты требовалась тишина. А теперь шахта моя, тишина кончилась, и твари со всех окрестных гряд разом вспомнило дорогу к крепости.

Само, конечно. По зову сердца.

Как эларии управляют тварями я представлял слабо. Но раса, у которой боевые барсы ходят под седлом, как-то же с этими барсами договаривается. Значит, умеют. В теории, могут и с другими.

— Слушай приказ, — повернулся к Корнею. — Наружные обходы отставить. Ворота закрыты, за стену без моего слова ни одна душа. Рудничную смену держать в штольне, обозы только днём и со стволами. Слободку с расчистки снять, поставить на камень: пролом в северной стене заложить в первую очередь. Костров вдоль стен вдвое. Тройки на стенах удвоить, смены короче.

— Есть! — Корней вытянулся, и впервые за утро в его голосе прорезалось что-то похожее на удовольствие. Старый капрал дождался войны, к которой готовился двадцать лет.

— И последнее. Вернётся Шнырь, весь груз с саней сразу ко мне на двор. До последнего гвоздя.

Шнырь въехал в ворота под вечер, с тягачом, четырьмя караульными и санями, гружёнными с горкой. Доски и гвозди, бочки с соляркой, стекло с ламповым маслом, мешки с солью и крупой. Поверх всего этого добра восседал сам Шнырь с видом полководца, вернувшегося из победного похода.

На всякий случай быстро проверил смету. Ничего проныра не утаил, всё сошлось, и Шнырь получил заслуженные пару баллов в свой рейтинг доверия.

— Звонил?

— А как же! — Шнырь понизил голос и перешёл на заговорщицкий полушёпот. — Госпоже Герте передал слово в слово, как велено. Она послушала, помолчала, потом сказала: «Заводимся». И трубку повесила. Ещё, правда, спросила сперва, кто я такой и почему у меня голос жуликоватый. Обидно, ваша милость.

— Просто она разбирается в людях.

Следом за Шнырём, уже в сумерках, вернулись сани с рудника, и мне выгрузили корзину чиза. Бракованные обломки, серые снаружи, с серебристыми прожилками на сколе. Для торговли мусор.

Для меня — золото.

Ночь я просидел в кабинете над брусками. Работа знакомая. Нить воли прогрызает в чизе канальцы тоньше волоса, виток за витком, потом внутрь по капле заливается стихия, контур замыкается, в паз встаёт осколок.

Первый брусок лопнул на середине витка с сухим щелчком: брак есть брак, трещину в глубине глазом углядеть сложно. Второй дожил до замыкания без единой трещины, и я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Работа приносила мне искреннее удовольствие.

Два бруска вышли размером с кирпич и такие же изящные. Контур простейший: воздушный щит, срабатывает от удара, гасит один мощный натиск и просит новый осколок. Чтобы обвесить такими всю стену, чиза уйдёт телега, так что пока обошёлся двумя самыми слабыми точками. Один брусок я вмуровал в калитку южных ворот, второй ушёл в свежую кладку пролома.

Третьей стала носимая пластинка на ремешке, щит от одного удара. У её замыкающего паза, по старой привычке, лёг завиток. Клеймо. Утром я вручил пластинку Корнею с коротким пояснением: сработает сама, потом заменить осколок. Несмотря на кустарщину, Корней от подобной вещи осоловел и до конца дня, по-моему, дышал через раз.

Следующие дни крепость гудела топорами и матюгами. Пролом в северной стене заложили камнем из развалин правого крыла, кладка встала плотно, камень к камню. На воротах сменили засовы, вдоль стен через каждые тридцать шагов встали бочки с огнём. Корней гонял свои удвоенные тройки до седьмого пота.

Спустя пару вечеров в кабинет протиснулся Фрол. Мялся он у порога так основательно, что доски скрипели.

— Говори уже.

— Ваша милость… Болтают тут. — Фрол вздохнул и решился: — Бабы у котла шепчут, будто место здешнее проклятое, а вы его… разбудили. Мол, при Багре твари смирно сидели, двадцать лет тихо было. А новый хозяин пришёл, и началось: люди пропадают, звери под стенами. Я им говорю: дуры, хозяин вам кашу дважды в день, а они своё. И ведь бойцы какие тоже уже слушают, переглядываются.

Хм… Интересно, это случилось само собой? Или же тут есть чей то умысел? Слишком уж складно и быстро всё завертелось.

— Хорошо, Фрол, спасибо за информацию. А позови-ка ко мне Шныря.

Спустя несколько минут проныра скользнул в кабинет, где я его тут же нагрузил новой задачей. И уже к вечеру у меня было имя человека, который об этих вещах говорил чаще других.

Хорек. Мелкий мужичок из ушедшей двадцатки, приполз обратно на второй день: передумал, мол, ваша милость, куда я по морозу, возьмите обратно. Тогда над ним поржали всем двором и поставили на общие работы. А оказалось вон что.

Дождался глубокой ночи. Хорёк квартировал в развалюхе у восточной стены, третьей от угловой башни. Нить воли прошла сквозь стену раньше меня: одно тёплое пятно на лежанке, мерное сонное дыхание.

И подозрительный свёрток под половицей у печки. Со стихией холода внутри.

В помещение я просочился тише собственной тени. Нить прижала спящего к лежанке, моя ладонь легла ему на рот, и глаза Хорька распахнулись в темноту.

— Тихо. Орать бесполезно, дёргаться тоже. Кивни, если понял.

Хорёк судорожно кивнул. Поддел половицу, вытащил свёрток и развернул тряпицу. В лунном свете из окошка блеснула пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке. Родная сестра той, что я забрал у Багра.

Коллекция росла.

— Сейчас я уберу руку, и мы поговорим. Но сначала вот что.

Вторая нить обвила ему сердце. После эларийского пленника у шахты приём грозил стать рутиной, и об этом стоило бы как-нибудь задуматься на досуге. Мужичок задышал часто-часто, по лицу покатился пот.

— Чувствуешь? Твоё сердце в моих руках, — показательно вытянул ладонь вперед. — Соврёшь, я узнаю. Рассказывай.

И Хорёк рассказал. В целом, ничего особо необычного я не узнал. Беглецов встретили эларии, выбрали «счастливчика» и поставили перед выбором. Либо остаться здесь в виде ледяной скульптуры, либо вернуться обратно в крепость, но уже с пластиной в кармане.

— Про наплыв тварей ничего не говорили?

— Н-нет, — Хорёк всхлипнул. — Я сам б-боюсь. Вашмилость, я же чего… я же жить просто…

Дальше можно было и своим умом. Картинка складывалась ладная, любо-дорого. В лоб меня брать на той стороне расхотелось: восьмерых у шахты им, видать, хватило. Значит, зашли с другого края. Слухи, твари… Месяц-другой, и Вардис пустеет сам, без единого эларийского копья. А по округе пойдёт сказка: Нижние земли чужаков перемололи, дело житейское. Кто там разберёт, отчего сгинул очередной удел.

Чисто работают, сволочи. Даже завидно. Решили напомнить людям, почему в Нижних землях надолго никто не задерживается. Ладно. Напомню в ответ.

— Живи, — я распустил нити. — Пока.

Хорёк переехал в кладовую напротив Багра. Всё же он честно изъявил желание уйти, а что его перехватили эларии — воля случая.

Ждать пришлось недолго.

Этой же ночью я дремал в кабинете, в одежде, с клинками на поясе. Сон шёл рваный, вполглаза.

За полночь одна из двух пластин в моём кармане, хорьковская, кольнула морозом сквозь подкладку. Ожила и позвала. Звала она впустую: хозяин пластины сидел под замком двумя этажами ниже.

Вот только предчувствие говорило о том, что это должен был быть не простой сеанс связи.

Сон слетел мгновенно. Центурион уже стоял на подоконнике, прижав уши, и утробно рычал в темень за окном. Через минуту с надвратной башни заколотили в подвешенный кусок рельса.

Интуиция не обманула.

Главную улицу я пролетел за полминуты, лестницу надвратной взял в три прыжка. Ночь стояла ясная, Буря светилась далеко на востоке, за грядой, и луна заливала равнину до самой просеки.

Равнина жила. Снег шёл волнами, широкими полосами. Полос было больше дюжины. Выше, над грядой, поднималась туча, полностью состоящая из птиц. А по гребню у просеки спускались в низину две кошачьи тени. Лениво, вразвалку, по-хозяйски. Каждая под стать докладу дозорного.

— Слободку в цитадель, баб и детей в подвалы! — Корней уже орал внизу, расставляя тройки. — Стволы на стены! Подносчики, патроны по участкам! Огонь без команды на своём участке! Шевелись, сонные!

Сорок с небольшим стволов рассыпались по стенам, следом потянулись слободские с ящиками патронов. У бочек с огнём заплясали тени, лязгнули затворы. Корней взбежал ко мне на надвратную и встал рядом. Дышал он тяжело, с присвистом.

— Сдюжим, ваша милость?

— Стены ваши, — я размял пальцы. — Остальное моё.

Первая волна дошла до подошвы стены и вскинулась из снега разом, по всей линии. Шипастые головы-буры выгрызали воздух, снег летел фонтанами. Нидусы. Десятки. Стволы ударили слитно, и подошва стены превратилась в мясорубку.

Сверху упала туча.

Шквальники, это были именно они, валились на стрелков молча, сложив крылья. Попасть в такое из ствола сложно даже трезвому и в полдень. Одного бойца сорвало с дальнего участка, крик оборвался за стеной.

Ладно. С птичками придется разбираться первыми.

Серпы ушли веером с надвратной. Смертельный птичий ливень тут же потерял силу, превращаясь в угасающий ручеек, и резко охладел желанием соваться вниз.

Однако останавливаться я не собирался, и не выбирая целей, выпустил вихрь лезвий. От души.

Озеро просело на треть одним глотком, зато небо над крепостью осыпалось сизым градом. Хлопья перьев кружились в свете костров грязным снегом. Одна из нитей попутно смахнула шквальника, зашедшего в спину стрелку на соседнем зубце.

Проблема номер один решена, с недобитками разберутся уже люди Корнея.

Рекнар ударил в ворота всей тушей, прямо подо мной. Брусок в калитке полыхнул, воздушный щит швырнул кошку обратно, и в перекошенную морду уже летел мой клинок. Нить довернула его в полёте точно в глаз. Вторая кошка полезла на восточный участок, вбивая когти в швы выщербленной кладки. Зубцы она перевалила, смела тройку с настила, и серп снёс ей голову раньше, чем когти нашли первого человека.

А потом затрещал пролом.

Свежая кладка держалась из последних сил. Брусок внутри неё полыхнул, разметал первую волну червей и погас: осколок в лунке выгорел дотла. А нидусы пёрли к дыре, волна за волной. Кто-то очень настойчиво объяснил им, где у крепости слабое место. Я скатился со стены и рванул улицей к северной стене.

У пролома было темно: бочки с огнём стояли у целых участков, дыру нарочно держали в тени, подальше от зверьих глаз. Тройка караульных садила в шевелящуюся кашу за кладкой в упор.

— Назад! К цитадели, живо!

Дождался, пока топот стихнет за спиной, кинул одну нить держать расползающийся верх кладки и открыл третью стихию, которую я держал взаперти с самого Тарниса.

Смерть выползала наружу дёгтем: тяжело, нехотя. Серая мгла стекла с ладоней, перевалила кладку и расползлась по снегу за проломом. Черви в ней просто заканчивались.

Тихо, без визга, без запаха крови. Меня передёрнуло от брезгливости и восторга разом — необычное чувство. Первая грань, самая нижняя из граней сродства, слушалась через раз и черпала озеро дырявым ведром, куда жаднее воздуха. Каждый глоток мглы отдавался звоном в висках.

Холод справился бы дешевле и чище. Вот только светить на весь Вардис голубыми глазами я собирался в последнюю очередь.

Первая волна оказалась и последней, и сам бой не занял и десяти менут. Остатки стаи ушли под снег, птичья туча рассосалась ещё раньше. Над равниной повисла тишина, в которой потрескивали костры и кого-то шумно тошнило на восточном участке.

Рассвет показал итог. Туши лежали от ворот до самой просеки: черви кольцами, птица сизыми кучами. У стен возвышались две кошачьи горы.

Сам я к этому моменту держался исключительно на характере и стенке. Ноги стали ватными, по краям глаз плавала темень. Несмотря на скоротечность, выложился я на полную.

Счёт Корней собрал к полудню, на плацу, при людях.

— Убитых один, ваша милость. Захар, из старых, с дальнего участка. Шквальник снял. Раненых трое, все ходячие.

— Родню сыщи и доложи: положу содержание. Раненым выдать флаконы из моих запасов, — лечебные экстракты Ливии Вентор дожидались своего часа с самой столицы. Подарки должны работать.

— Есть!

По плацу прошёл гул, и гул этот мне понравился. Следом протолкался парень из тройки, которую я отогнал от пролома, совсем молодой, с обмороженной щекой.

— Ваша милость, а что за туман там был? Серый такой. Черви от него того… кончились.

— Темно было, — не стал посвящать людей в детали. — Ночью у страха глаза велики.

Парень открыл рот, посмотрел мне в глаза и закрыл.

— Показалось, стало быть, — покладисто согласился он.

К полудню я выковырял свои клинки из остывших туш, а с рудника прислали весть: у штольни тихо, тварей видали только издали.

Одно я знал теперь совершенно точно. Ещё одна такая ночь, и брать меня можно будет голыми руками, тёпленьким. Тянуть оборону на собственных запасах дальше было чистым самоубийством. Источник света, который обещала принцесса, ждал меня который месяц. Долг пора было ехать забирать.

«Рысёнок» вкатился в южные ворота через день, к полудню: знакомая клиновидная будка на широких лыжах, винт молотит воздух. Из кабины выбралась Герта: дреды ниже пояса, татуированные цветы на скулах, поперёк спины новенький ствол с ещё блестящим воронением.

— Босс. Живой, — она оглядела туши за воротами, потом меня. — А нам от самого Кельдора сказки рассказывали. Мол, в Вардисе конец света.

— Ну, если очень захочется, могу устроить что-то подобное.

— Верю, — Герта мотнула головой на поле. — Это всё ты?

— Нет. Моих тут только две трети.

— Ясно, — Герта кивнула и перешла к делу. — Какие у нас задачи?

— Разобраться с элариями.

— Эларии, значит, — Герта, на удивление, восприняла информацию как должное. Переглянулась со своими и пожала плечами. — Нам подходит.

— Герта, на тебе оборона, в паре с Корнеем: он караулы и стены, ты муштра. Сделай мне из этих сорока бойцов что-то приличное. Брамс: вся техника, транспорт, склад. Оружейку Корней сдаст тебе по описи. Скиф… — я выдержал паузу, глядя, как парень вытягивается. — Разведка и слухи. Будешь трепаться с пользой: что говорят в крепости, что в Кельдоре, кто чем дышит.

— Я знал! Босс, я рождён для этой должности!

— Подзатыльники за брехню остаются в силе.

Следующие два дня мы утюжили окрестности на «Рысёнке»: Брамс за рычагами, я на крыше. Серпы сняли по балкам и распадкам с полсотни недобитков. К исходу второго дня округа стояла чистая, а с рудника пришла вторая корзина чиза, и тройка получила по щитовой пластинке на ремешках.

Наутро я загрузил в отсек «Рысёнка» бочку топлива, провизии на пару недель, запас осколков и прочих вещей, которые могли понадобиться. Центурион запрыгнул в кабину первым и разлёгся на скамье с видом существа, свято уверенного, что он тут главный.

Ехать предстояло одному. Строго одному и строго по маршруту, который принцесса вычертила мне ещё у пика Смерти: на юг, за двойную цепь пиков. Таково условие, а с Высшими Элариями все же стоило бы быть пунктуальным.

«Рысёнок» выкатился за ворота, лыжи зашуршали по насту. Крепость за спиной сжалась до серой полоски, потом растаяла в белом.

Ну что ж, эларии. Ждите в гости. Надеюсь, окажете мне теплый прием.