Плац Легиона жил и ночью. Серый камень уходил к горизонту, и по нему, разбитые на прямоугольники, шагали колонны. Тысячи подошв били в плиты с точностью метронома.

Мы с Фальком сидели на техническом ярусе башни, свесив ноги в пустоту, и по очереди прикладывались к его фляге. Там плескалась какая-то дрянь тройной очистки, от которой теплело в груди и развязывался язык.

Из всей разведки Фальк был единственным, с кем я сходился ближе, чем того требовал устав. Остальные смотрели на мои результаты и быстро понимали, что рядом со мной им светит вечное второе место. Фальк на чужие результаты плевал с высокой башни.

В буквальном смысле — мы как раз на ней и сидели. Он был старше меня на пару наборов и имел за плечами уже шесть экспираций. А ещё он разговаривал со мной как с живым человеком. В Легионе это стоило дорого.

— Кастелло, — Фальк смотрел вниз, на марширующие прямоугольники. — Ты когда-нибудь задумывался, почему в боевых корпусах нет ни одного бойца с волей?

— Отбор, — дал я само собой разумеющийся ответ и глотнул из фляги. — Всех, у кого находят Волю, забирает разведка. Что за глупый вопрос?

— И ничего не глупый, — Фальк покивал каким-то своим мыслям. — Ведь смотри, какая выходит картина. Воля подчиняет стихии. Там, где обычный единённый годами вымаливает у своей стихии лишнюю грань, наш брат договаривается за месяцы. Дай любому из разведки десяток спокойных лет и нормальные ресурсы, и он подомнёт под себя три стихии. А то и четыре. Шестая грань сродства точно будет, а у кого голова на плечах, так и повыше. Напомни, кто в Легионе ходит с таким набором?

— Высший офицерский состав.

— Он самый, — Фальк забрал флягу и сделал длинный глоток. — А теперь посчитай, сколько спокойных лет было у тебя.

Я посчитал. Между моими экспирациями умещались месяцы. Учебка и башня. Новый мир, Маяк, возвращение, снова башня. И по кругу.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что колесо крутится так быстро само по себе или… его кто-то крутит? Экспирация стирает всё. Тело и сопряжение, со всем наработанным прогрессом. Возвращаешься голым и начинаешь с нуля. Раз за разом. Удобно устроено, правда? В Легионе тысячи людей с Волей, и каждый из них так и топчется на нижних ступенях. Нас боятся, Кастелло. Боятся настолько, что готовы вечно гонять по вселенной, лишь бы никто из нас нигде и никогда толком… — он оборвал сам себя и махнул рукой.

— Тебе бы выспаться, Фальк, — я рассмеялся и толкнул его плечом. — Кто-то же должен искать новые миры. Мы разведка. Глаза Легиона. Не было бы нас — Легион давным давно загнулся бы в этом крохотном уголке вселенной, не видя новых жертв.

— Ага. Загнулся, — легко согласился он и заткнул флягу пробкой. — Забудь. Считай, я пошутил.

Фальк улыбнулся одними губами и снова уставился вниз, на плац. Внизу тысячи глоток рявкнули хором, и камень под нами качнулся:

— ЕДИНЫЙ РАЗУМ!..

* * *

Я открыл глаза.

Надо мной белел потолок с лепниной. Дожил — просыпаюсь красиво. В прорехах штор мелькало солнце, из приоткрытого окна тянуло тёплым воздухом и зеленью. На соседней подушке, растянувшись во всю длину, дрых Центурион.

Фальк. Надо же, кого вспомнила голова.

Тогда, на башне, я решил, что старый перебрал из фляги. До той же самой мысли я в итоге дошёл своим умом, только на полтора десятка экспираций позже. Фальк оказался прав.

Жаль, что я не понял этого раньше. Ведь намеки с его стороны прилетали не один, и даже не два раза — тот диалог был лишь одним из многих. Но чего уже ворошить прошлое.

Сел и прислушался к себе. Тело выспалось впервые за неделю. Обе целые нити отозвались мгновенно, послушные и упругие, а обрывки порванных ныли уже вполсилы, глухо, как старый синяк. Ночи не хватило для полного восстановления, но скорее всего к вечеру буду к новенький.

Телефон нашёлся в куртке. Эмилия сняла трубку на втором гудке.

— Рей⁈ Наконец-то! Вы вернулись?

— Почти. Пришлось сделать небольшой крюк, перед тем как возвращаться домой. Я в столице.

Пауза вышла такой длинной, что я успел почесать Центуриона за ухом. Барс приоткрыл один глаз и, оценив обстановку, заснул обратно.

— Где?..

— В столице, Эми. Тут тепло, много зелени и совсем нет снега. Думаю, тебе бы тут понравилось.

— Ты поехал в Тарнис! — в трубке грохнула какая-то кухонная утварь. — С Тобиасом! Каким образом тебя занесло в столицу⁈

— Ветер был попутный, — задумался над ответом я. — Длинная история, дома расскажу целиком. Главное — все живы и целы, а Центурион отъелся до неприличия. Задержусь на пару дней, потом домой.

Эмилия шумно втянула воздух. Я почти увидел, как сестра прикрывает глаза и считает про себя до пяти. Этому приёму её научила жизнь со мной, и пользовалась она им всё чаще.

— Рей. Послушай меня очень внимательно, — голос у неё стал тихим и стальным. — Столица принадлежит Флекторам. Это их дом, их солдаты, их законы и их глаза на каждом углу. Пообещай мне, что ты даже не подумаешь привлекать внимание королевской семьи. Пообещай!

— Обещаю изо всех сил.

Строго говоря, я даже не особо в чем наврал. Привлекать внимание короля мне поздновато — его величество уже пригласил меня на ужин. Сегодня вечером, в собственный дворец. Куда уж тут привлекать больше.

Но эту деталь я сообщать сестре не стал. У Эмилии и без того хлопот полон дом, а седые волосы ей шли бы куда меньше тёмных.

— И капли! — спохватилась она.

— Капаю, не переживай.

— И купи себе одежду по погоде, слышишь? Ты же там в шубе жаришься, над тобой весь город смеётся.

— Уже в планах первым пунктом.

— И ещё… — сестра запнулась, и в голосе у неё мелькнуло что-то подозрительно довольное. — Ладно. Вернёшься, расскажу. У меня тут тоже новости.

— Интригуешь? — усмехнулся я.

— Учусь у лучших.

— Вот и хорошо, — отчитавшись о задержке, решил закруглять разговор, пока Эмилия не успела задать очередную порцию неудобных вопросов. — Всё, убежал по делам. Не скучай.

Сборы вышли короткими. Подсумок с ножами отправился под кровать, кулон лёг под ворот. Жетон с дворцовым гербом я сунул в карман шубы — пропуск на вечер стоило держать при себе. Кивнул барсу на дверь:

— Идёшь? Город, солнце, приключения, красивые женщины.

Центурион поднял голову, посмотрел на меня, потом на миску у камина, где ждала утренняя порция мяса. Взгляд его выражал глубокую внутреннюю борьбу. Длилась она секунды полторы. Барс перетёк к миске и погрузился в неё по самые уши.

— Предатель, — сообщил я ему и пошёл вниз один.

Ресторанный зал «Аурелии» открывался сразу за лестницей, и я честно постоял на его пороге секунд десять.

Белые скатерти. Серебро в три ряда возле каждой тарелки. Дамы в шляпках, на полях которых уместился бы чайный сервиз, цедили что-то из напёрстков, а официанты скользили между столиками с лицами людей, которым доверили государственную тайну. За ближайшим столиком сухой господин уже четверть часа, судя по скорби в глазах, вёл переговоры с одиноким яйцом всмятку.

Порция здесь явно измерялась в граммах, а гордость в тоннах.

— Не, — сказал я сам себе и развернулся к выходу. — С голоду помирать пойдём в другое место.

Швейцар распахнул дверь, и столица ударила в меня летом.

Рассвет показал мне город мельком, сквозь усталость. Теперь я разглядывал его в упор. Улица стекала вниз широкой террасой, и за коньками черепичных крыш открывалась следующая, а за ней ещё одна, до самой дымки.

Белый камень стен ловил солнце. Вдоль мостовой росли деревья, обычные живые деревья, и в кронах у них наливались плоды. Прямо над головами прохожих. В Дейморе такое дерево ободрали бы за минуту вместе с корой и половиной веток, а здесь под ним стояла скамейка, и на скамейке дремал толстый кот.

Пахло листвой, тёплым хлебом из пекарни напротив, нагретым камнем и водой — посреди площади игриво плескался фонтан. Просто так. Питьевая вода, взятая и выпущенная в воздух для красоты.

И люди улыбались. Друг другу, торговцу с лотком, коту на скамейке. В Нижних землях улыбка встречного означала, что у тебя сейчас попросят денег или уже вытащили кошелёк. Здесь улыбались бесплатно. К такому расточительству я оказался готов меньше всего. Фальк со своей флягой в этом городе спился бы за неделю. От умиления.

Засмотревшись на фонтан, я и налетел плечом на что-то мягкое и упругое.

— Ах!

Дама лет тридцати пяти отпрянула от меня и отряхнула рукав с таким видом, словно об неё вытерли половую тряпку. Шляпка с целым садом на полях, зонтик от солнца, перчатки до локтя, на шее камни в пять рядов. За ней топталась девушка лет двадцати, похожая на маму как отражение в дорогом зеркале, только рядов камней пока два.

— Смотри, милая, и запоминай, — дама повернулась к дочери, голос поставила громко, на всю улицу. — Бродяга приехал в город. Жизни человек не видел: встал посреди мостовой и хлопает глазами на фонтан. Хочешь закончить так же? То-то. Женщине надо быть красивой, ухоженной, следить за фигурой и удачно выйти замуж. Идём, купим тебе платье из последней коллекции, и любой приличный жених твой.

Дочка залилась краской и уткнулась взглядом в мостовую. Мне даже стало её немного жаль.

Спорить с дамой я поленился. Планов на утро у меня хватало и без уличных лекций о смысле жизни, так что парочка отправилась из моей головы прямиком на выход.

Тем более что в одном мадам была права. В своей шубе среди летних платьев и лёгких камзолов я смотрелся как чучело крионита посреди оранжереи. Шуба давила на плечи, жара давила на шубу, и внутри всего этого медленно доходил до готовности я.

Магазин одежды нашёлся через квартал — за широкими витринами манекены в чём-то струящемся, над дверью вывеска с золотым вензелем. Внутри шла своя жизнь: девушка на подиуме вертелась перед зеркалами, вокруг неё колдовали двое с булавками и мерными лентами.

Сойдёт. Одежда есть, значит, продадут.

У дверей меня притормозил тип в ливрее и поклонился. Поклон оскорблял хуже плевка.

— Господин, вероятно, ищет лавку готового платья? — привратник улыбнулся одними усами. — Два квартала вниз, у рынка. Прекрасный выбор для… практичных покупателей. У нас, изволите видеть, особая ценовая политика.

— Переживу вашу политику как-нибудь, — равнодушно отодвинул его с дороги и вошёл.

Внутри стояла блаженная прохлада — где-то под потолком трудился артефакт, гонявющий по залу свежий воздух. Уже за одно это заведение можно было полюбить.

Разговоры стихли. Пальцем в меня, надо отдать столице должное, тыкать здесь стеснялись. Барышня у шляпной стойки вон вообще обходилась веером. Шушуканье поползло по залу ровным шелестом, как сквозняк по осиннику. Возле примерочных мелькнула знакомая шляпка с садом: мадам с дочкой добрались сюда раньше меня и теперь наблюдали моё пришествие в полном составе.

Навстречу выплыл управляющий. Немолодой и гладкий, с пробором, выверенным по линейке.

— Господин… что-то ищет? — взгляд его прошёлся по моей шубе сверху вниз и обратно, и в глазах читалась вся история этой шубы, включая некрологи. — Возможно, господину нужно… что-то попроще?

— Мне нужно всё, — сказал я.

— Простите?

— Всё, — я загнул палец. — Городской костюм, лёгкий и практичный, серый или тёмный. Сорочек пару штук. Обувь под костюм. Плащ на вечер, приличный, без перьев. Бельё, само собой. И вон тот камзол с витрины тоже заверните.

Управляющий моргнул. По залу прошёл второй сквозняк, громче первого.

— Господин понимает, — управляющий понизил голос до похоронного, — что общая сумма подобного заказа…

После Тарниса кристаллов в моём кисете хватило бы на выкуп половины этой улицы. На пару таких камней семья в Дейморе жила бы до старости. Сегодня им предстояло поработать аргументом.

Я развязал кисет и выложил на стеклянный прилавок два стихийных кристалла. Камни легли на стекло с костяным стуком, поймали свет из витрины и брызнули цветными искрами по всему залу.

В зале стало очень тихо. Кто-то сглотнул. Судя по звуку, швея с булавками в подоле.

— … значения не имеет, — без единого шва закончил управляющий и щёлкнул пальцами. — Тильда! Марк! Мерки с господина! Кресло, воду со льдом, лепестков засахаренных, зеркало сюда!

Дальше меня закружило. Обмерили в шесть рук, трижды переодели, усадили в кресло, напоили ледяной водой и накормили теми самыми лепестками. Привратник, четверть часа назад отправлявший меня к рынку, теперь лично держал зеркало и старался занимать в нём поменьше места.

Зал тем временем гудел, и обрывки версий долетали до моего кресла сами. Барышня с веером шелестела соседке, что я наверняка фамильный инкогнито: они, мол, так развлекаются, переодеваются в рваньё и ходят смотреть, как живут простые люди.

Соседка возражала, что фамильные так не сутулятся, и ставила на контрабандиста с Нижних земель: слишком уж подозрительная у меня морда. К третьему кругу шёпот дорос до тайного посланника Высот, закупающего гардероб для целой делегации. Из всех версий мне больше прочих понравился контрабандист.

Понятное ремесло, живой человек. Надо будет воспользоваться при случае.

Костюм из тонкой серой ткани сел со второй попытки. Сорочка дышала, а лёгкие ботинки после сборщицких бахил ощущались домашними тапками.

Человеком стал. По крайней мере, снаружи.

Карманное хозяйство переехало из шубы в обновку — кисет, телефон, флакончик с каплями и дворцовый жетон.

— Всё остальное упакуйте и доставьте в «Аурелию», — распорядился я, поворачиваясь перед зеркалом. — Мой номер вам сообщат. И это тоже.

Шубу принимали в четыре руки и с таким выражением, будто хоронили ветерана. В целом заслуженно.

— Сдача с кристаллов, господин… прикажете осколками?

— Оставьте себе. За удовлетворительное обслуживание.

Управляющий сложился пополам. Пробор выдержал. У выхода я притормозил: мадам с дочкой как раз выбрались из засады примерочных, и старшая делала вид, что изучает перчатки, забыв закрыть рот.

Прошел мимо, подмигнув дочке, из-за чего тут же зарделась яркой краской. Пусть знает, что бродяги порой оказываются побогаче некоторых фамильных.

К полудню голод из фонового превратился в принципиальный. Завтрак я проспал, а от яйца всмятку в «Аурелии» отказался по идейным соображениям. Столичный воздух аппетит только разгонял.

Заведение я выбирал по простой науке — чем наглее вывеска, тем лучше кухня. Победил ресторан на краю террасы, с балюстрадой над нижним ярусом города и швейцаром в белых перчатках.

Новый костюм сработал лучше любого пропуска. Метрдотель поклонился и проводил меня к столику у балюстрады. Меню прибыло отдельно, размером с том энциклопедии. Я полистал. Названия блюд занимали по две строки, цены скромно ютились в уголке, как бедные родственники.

— Значит, так, — я вернул том официанту. — Мясо на углях. Птицу, вот эту, с южным соусом. Суп, который у вас варится дольше всех. Зелень, живую, без затей. Фруктов. И ваше фирменное, что бы это ни было. Хлеба побольше.

— Господин ожидает общество? — вежливо уточнил официант.

— Господин ужасно голоден.

Кормили тут, надо признать, соответственно вывеске. Мясо сходило с кости от одного взгляда, соус у птицы отдавал дымом и мёдом, суп оказался густым до полной нескромности, а живая зелень хрустела так, как ей положено хрустеть только в сказках. В Нижних землях любой лист выращивали под куполом и продавали поштучно, а здесь пучок травы просто лежал в плетёнке, наравне с хлебом. Я жевал стебелёк и чувствовал себя богачом убедительнее, чем утром над кисетом с кристаллами.

Толстяка бы сюда. Тобиас разрыдался бы прямо на закусках и попросил разрешения тут жить. Ладно, выберемся из дворцовых историй, свожу. Заодно проверим местную кухню на выносливость: до сих пор ни одна не выдерживала.

Торопиться было некуда. Ужин у его величества намечался только вечером, а на королевских ужинах, по слухам, кормят в основном беседой. Запас на такой случай стоило сделать заранее.

Я как раз добрался до фруктов, когда за два столика от меня воздух неожиданно начал густеть.

Пара сидела там с самого моего прихода. Холёный тип лет сорока: волосы уложены волосок к волоску, на пальце перстень с камнем. Напротив молодая женщина в светлом платье, и всё это время она смотрела больше в скатерть, чем на собеседника.

Сначала тип шипел, тихо и монотонно, как чайник на медленном огне, и между фразами промакивал губы платком: даже скандалил этот человек ухоженно. Потом шипение стало прорываться словами.

— Позоришь. Кем ты была. Кто тебя подобрал. Неблагодарная.

А потом раздался звон пощёчины.

Женщина качнулась, прижала ладонь к щеке. Тип навис над столом и заорал уже в полный голос, брызгая на скатерть:

— Я тебя спрашиваю, дрянь! Ты у меня ещё слово поперёк скажешь!

Зал отреагировал мгновенно. Дамы уткнулись в тарелки, господа с внезапным интересом занялись изучением балюстрады, метрдотель принялся полировать стойку, а официанты растворились в воздухе профессиональнее любой стихии света. Перстень на пальце крикуна работал лучше глушилки: город улыбок разом оглох и ослеп.

Я отложил недоеденный персик и прикинул расклад.

Перстень с камнем означал фамильного или человека при семье. Оттого зал и уткнулся в тарелки — связываться с такими себе дороже, что бы они ни творили. Разумный гость столицы, которому вечером во дворец, доел бы персик, попросил счёт и растворился вслед за официантами. Тем более что сестре я сегодня пообещал держаться подальше от внимания королевской семьи.

С другой стороны, про остальные семьи уговора не было.

Настроение у меня сегодня стояло редкой сохранности: выспался, отмылся, приоделся и наелся до звона. Самое время поделать из себя героя.

Салфетка легла на стол, а я сам отодвинул стул и поднялся.

В конце концов, вечером меня ждал ужин с королём. Перед такими мероприятиями полезно размяться на ком-нибудь попроще.