Шестёрка расходилась полукругом, грамотно и без спешки, отрезая меня от стеллажей. Лучи фонарей, гуляя по бутылкам, били по отвыкшим глазам.

По глазам.

Чёрт.

Меня прошибло так, что заготовленная речь вылетела из головы целиком. В драке с Шимботом я выпустил наружу больше холода, чем это тело гоняло через себя за всю жизнь. После подобных упражнений белки у меня светятся на весь квартал. А флакончик с каплями так и лежал во внутреннем кармане, забытый за вознёй с лечением и переносом.

Прелестно. Чужой погреб, труп у полок, колонна смерти посреди прохода, и надо всем этим стоит тип со светящимися глазами. За такую картину в Нижних землях сначала стреляют, а вопросы задают уже тому, что останется.

— На колени! Руки за голову!

Закапаться я уже не успевал при всём желании. Зато до цепочки на шее было куда ближе.

Опускаясь на колени, я завёл ладони к затылку, по пути подцепив большим пальцем цепочку и вытянув кулон к подбородку.

Щёлк.

Крошечное зеркальце поймало свет фонарей.

Выдох.

Похоже, со временем я намудрил, и возились мы в казематах дольше, чем мне казалось. Глаза ещё светились, врать смысла не было, только вместо двух прожекторов в зеркальце тлели тусклые голубые угольки, а сияющая сетка сосудов вокруг полностью ушла под кожу. При ярком свете сойдёт за отблеск. При тусклом… о тусклом думать не хотелось.

Центурион вопрос собственной эвакуации решил сам. Выскользнув из-под куртки, тёплый ком тремя прыжками взлетел на верх ближайшего стеллажа. Оттуда Центурион одарил гостей шипением. Молодец, зверь. Сиди наверху. Одного заломанного на сегодня хватит.

Заломали меня, к слову, от души. Подсечка, колено между лопаток, и вот уже чья-то рука возит мою щёку по камню, а вторая выкручивает запястье к затылку. Работали ребята зло, с запасом, как по матёрому лазутчику.

Со стороны я наверняка смотрелся жертвой горного обвала. По факту, пока меня укладывали, я успел подсунуть предплечье под скулу и увести плечо так, чтобы колено легло на мышцу, а позвоночник остался в стороне. Лежать стало почти уютно. Ну, насколько бывает уютно в компании шести недружелюбно настроенных амбалов.

— Кто такие⁈ Как проникли⁈ — рявкнули над ухом.

Сопротивляться было глупо, качать права рано. А вот посмеяться в самый раз. Тем более что именно так стоило себя вести, чтобы как можно быстрее уладить недопонимание.

Простое объяснение ситуации вряд ли сможет их убедить, а вот другая линия поведения…

— Слушай, командир, — выдавил я в плиту вместе со смешком. — Я всё понимаю. Служба, тревога. Один вопрос — последствия потянешь?

— Чего?..

— Вы сейчас наследников семьи Вентор мордой в пол возите. Обоих сразу. Это, если что, вон те двое, который сейчас не особо могут сопротивляться.

Хватка на запястье дрогнула. Где-то надо мной переглянулись.

— Брешет.

— А ты проверь. Перстни у них на руках, герб же знаешь?

Сапоги простучали к Тобиасу. Пауза вышла длинной: сначала возились с его перчаткой, затем кто-то присвистнул, и другие сапоги метнулись к Валерии.

— Герб Венторов, — доложил новый голос, и в нём поубавилось уверенности. — У обоих.

Колено с моей спины исчезло. Запястье отпустили, правда, воплощения из ладоней охраны никуда не делись и смотрели на меня по-прежнему, все шесть. Разумно. На месте командира я бы тоже не расслаблялся — наследники наследниками, а колонна с трупом сами себя не объяснят.

Кто-то из бойцов добрался до рубильника.

Клац.

Под сводами вспыхнули гроздья ламп, и погреб залило жёлтым светом, в котором угольки в моих белках почти растворились.

— Командир, — подал голос кто-то из молодых, щурясь на меня, — мне кажется, или у этого глаза светятся?

Спасибо, глазастый. Век тебе счастья.

— С детства такие, — сообщил я, усаживаясь и демонстративно моргая. — Мамка говорила, примета счастливая. К деньгам.

— Ага, — протянул глазастый без всякого доверия. — А ну глянь сюда.

— Отставить, — оборвал командир. — С этим разберутся, кому положено. Поднять, оружие изъять, глаз не спускать. И доложите наверх — у нас тут… Фамильные.

— Тут ещё зверь, — боец повёл фонарём по стеллажу, где устроился Центурион. — Тоже с гербом на ошейнике. Кронверки, кажется.

— Да хоть сами Флекторы. Ты чувствуешь, сколько смерти выливается из той штуки? От подобного никакая фамилия не убережет.

Подсумок с ножами у меня забрали первым делом, и спорить я не стал.

Врал я откровенно так себе, и по лицу бойца было видно, что в приметы он верит слабо. Но два фамильных перстня перевесили: выбивать показания из спутника Венторов ретивых не нашлось.

Меня подняли за шиворот, отвели к ящикам у стены и усадили с видом на всё это добро. Двое встали по бокам, остальные занялись делом, и про меня вроде как забыли. Почти: взгляды в затылок прилетали каждые секунд десять.

Ну и ладно. Сидим и не отсвечиваем.

Дальше погреб начал наполняться народом со скоростью прорванной плотины.

Сначала прибежали ещё четверо в броне и заняли углы. Офицер постарше поднёс к колонне мутный кристалл на цепочке и, глянув, попятился от неё на два шага. Колонну обнесли живым оцеплением, бойцы вставали к ней спиной и подальше. У трупа Красса завёлся собственный караул, следом притащили носилки.

Лекаря доставили минут через пять. Сухонький старик в домашних туфлях, халат накинут прямо поверх ночной рубахи. Ворча под нос про время и про людей, у которых беды случаются исключительно среди ночи, старик уже на ходу расстёгивал саквояж.

Пять минут. В Дейморе лекаря такого уровня ждали бы до обеда, и то по записи и за кругленькую сумму. Здешние хозяева умели доставать нужных людей из постели со скоростью, которая говорила о доме больше, чем все сырные головы разом. Любопытное местечко.

Присев над Валерией, лекарь приложил ладони к её вискам. От сухоньких пальцев пошло тепло, докатываясь волнами даже до моих ящиков. Серые бляшки на скулах потемнели и осыпались трухой, кожа под ними осталась розовой. Пробурчав что-то одобрительное, лекарь напоследок надавил куда-то под её ключицу.

Валерия открыла глаза. Пальцы её левой руки первым делом шевельнулись и поискали привычный осколок. Привычка глубоко въелась.

Секунду Валерия смотрела в потолок, затем взгляд пошёл по кругу — оцепление, колонна, труп, я на ящиках. В голове у неё защёлкали костяшки счётов, и, закончив подсчёт, она чуть заметно мне кивнула. Лежим и слушаем. Наша женщина.

С Тобиасом старик провозился дольше, ворча уже в полный голос про молодых людей, которые таскают на себе половину чьей-то сокровищницы и всё равно доводят себя до такого. Наконец мой ученик всхрапнул в последний раз и разлепил глаза.

— Наставник… — просипел он, найдя меня взглядом. — Мы победили?

— Победили, — подтвердил я. — Лежи давай. Дополнительные занятия завтра.

Толстяк расплылся в улыбке до ушей и послушно обмяк. До узника лекарь добрался последним, наскоро осмотрел и махнул рукой: этот, мол, сам выкарабкается. Тот и правда уже сидел, молча растирая запястья и цепко, без всякой паники, поглядывая по сторонам. Занятный дед.

Старший объявился следом за лекарем.

Сухарь сухарём. Мундир сидел без единой складки, голос скрипел несмазанной дверью, а пальцы то и дело оглаживали безупречную манжету — на месте ли. Лицо при этом у мужчины было серое, оттенка аккурат между «меня разжалуют» и «меня повесят». Понять его было можно. В охраняемом им погребе стояла дура в два человеческих роста, от которой чернели индикаторы, а рапорт по такому счастью ещё поди составь.

— Корнелий, дознаватель двора, — проскрипел он вместо приветствия. — Личности. По очереди.

— Валерия Вентор, — сестра Тобиаса уже сидела, спину держала так, будто под ней плац, а на плечах парадный мундир. — Дочь Тиберия Вентора. Это мой брат Тобиас.

Корнелий кивнул и повернулся к деду.

— Севир Талл, — спокойно сказал тот.

Вот тут дознавателя проняло. Щека у него дёрнулась, взгляд заметался между лицом деда и его запястьями с отметинами от кандалов.

— Господин Талл пропал без вести год назад, — осторожно проговорил он.

— Надо же, — дед задумчиво покивал. — А я всё гадал, ищет меня кто-нибудь или как.

По погребу пробежал шепоток. Фамильный, значит. Целый год в камере под чужой цитаделью, а по осанке не скажешь — ну вышел человек прогуляться, с кем не бывает. Кремень, а не дед.

Пока погреб перешёптывался, я незаметно качнул крышку кулона. Из зеркальца на меня смотрели самые обычные глаза, без единой искры. Дотлело.

Очередь дошла до меня.

— Рей. Сборщик из Деймора, — я протянул пластик. — Наставник господина Тобиаса.

Изучив карточку, Корнелий посмотрел на меня, как на пятно на парадном мундире, и вернул пластик двумя пальцами.

— Теперь главное, — он обвёл нас взглядом. — Что здесь произошло?

— Раз уж спрашиваете, — быстро попытался вставить слово. Всё же из всей компании события целиком видел только я. — Рассказываю коротко. В одном приграничном городе скрывался какой-то разыскиваемый единенный-преступник, который копил смерть в той штуковине позади. Насколько я понимаю, эта штука должна была быть перенесена сюда, после чего превратить это чудное местечко в филиал смерти. Вот только мы не вовремя подвернулись под руку и все поломали. Преступник мертв, артефакт не закончен, все планы сорваны,

— Помолчи, сборщик, — Корнелий даже не повернул ко мне головы. — Я предпочту услышать это от более уважаемых людей.

Ну да, ну да. Слова в этом мире весят столько, сколько весит перстень на пальце говорящего. Чем я, спрашивается, слушал, когда мне это объясняли.

Валерия разговор приняла по-военному — скупо, по порядку, без единого лишнего слова. Тарнис. Морг. Сеть по сбору стихии смерти. Серый советник при хозяине города. И имя.

— Шимбот.

Имя упало в тишину топором в прорубь. Лекарь замер с открытым саквояжем. Кто-то из бойцов оцепления обернулся, забыв про устав.

— Тот самый?.. — начал Корнелий.

— Мор у Второй высоты. Семья наместника, — отчеканила Валерия. — Тот самый.

Старший постоял секунду, глядя на колонну уже совсем другими глазами. Потом развернулся на каблуках.

— Господа остаются на местах. Это, разумеется, никакой не арест, — он поискал слово, — это забота о вашей безопасности. Я должен связаться… с кем следует.

И удалился быстрым шагом человека, которому предстоит будить кого-то очень большого и очень недовольного.

Ждали мы долго, минут двадцать. Центурион за это время оценил обстановку и, сочтя её приемлемой, спустился со стеллажа и перетёк ко мне за пазуху, отдавив по дороге всё, что смог достать лапами.

Я сидел на ящике, чесал барса за ухом и подводил итоги.

Колонну изымет корона, к гадалке не ходи. Туда же уйдут пластина связи и остальное наследство Шимбота, а ведь в той сердцевине плескалось столько силы, что моё озеро могло бы разлиться до моря. Обидно. С другой стороны, в арестанты я этой ночью так и не записался, а при таком натюрморте это уже достижение.

Тобиас со своих носилок дважды пытался завести беседу. Сначала он шёпотом, слышным во всех углах погреба, спросил, покормят ли нас. Потом тем же шёпотом поинтересовался, настоящий ли тут королевский сыр. Оба раза Валерия молча поворачивала голову, и ученик мой увядал на полуслове.

Севир Талл за всё это время не произнёс ни звука. Привалившись к бочке, дед прикрыл глаза с видом человека, который после года в камере никуда уже не торопится.

Корнелий вернулся другим человеком. Спина распрямилась, в голос будто масла плеснули, и даже на меня он теперь смотрел почти как на живого.

— Господа. Приношу извинения за обстоятельства нашего знакомства, — он коротко поклонился Венторам. — Позвольте прояснить. Вы находитесь в подвале королевского дворца.

Тобиас издал звук закипающего чайника. Валерия лишь прикрыла глаза — счёт, над которым она билась весь этот месяц, наконец сошёлся.

А я сидел и аккуратно переваривал новость.

Королевский дворец. Шимбот закладывал свою бомбу под королевскую семью. Мелочиться этот дед отказывался в принципе: копилка на тысячи смертей, годы работы, и всё ради того, чтобы однажды ночью главный дом королевства превратился в филиал морга. Пожалуй, упокоили мы его очень вовремя. Ну, почти упокоили.

— Вы свободны, — продолжал Корнелий. — Однако завтра вечером его величество желает выслушать эту историю лично, за ужином. Из первых уст. До аудиенции просьба оставаться в пределах столицы. Настоятельная просьба. Господа Венторы, господин Талл, для вас приготовят покои в гостевом крыле.

Он повернулся ко мне, и в голосе прорезалась заминка.

— Для вас… господин сборщик… подберут достойное размещение в городе.

Перевожу — гостевое крыло для гостей с перстнями, а чучело в драной шубе пусть ночует где-нибудь за воротами, чтобы ковры не пачкать.

— Он с нами, — тут же отрезала Валерия.

— Госпожа Вентор, протокол размещения гостей дворца…

— Брось, — я поднялся с ящика, пока Корнелий подыскивал вежливую формулировку для слова «лох». — Я как-нибудь сам. Заодно посмотрю на столицу.

Валерия смерила меня долгим взглядом, но спорить не стала.

— За наставником долг семьи, — обронила она. — Не потеряйся до завтра, сборщик.

— Наставник, но король же!.. — Тобиас приподнялся, и носилки под ним жалобно хрустнули. — Завтра!..

— Вот завтра и увидимся. Отдыхай. И это, Тобиас… твои экстракты я в Тарнисе извёл подчистую. Скажешь матери, пусть пришлёт новую партию.

Наверх меня выводили долго — служебная лестница, коридор с чередой одинаковых дверей, ещё одна лестница, двор. Даже здесь, на задворках, полы блестели, а в нишах стояли вазы в мой рост. Погреб намекал, коридоры подтверждали — жили тут широко. Конвой из двух бойцов, которым велели «проводить гостя», топал в шаге за моей спиной.

У ворот старший из конвоя вернул подсумок с ножами и сунул мне жетон с гербом: пропуск на завтрашний вечер. Провожать взглядами меня будут до самой площади. Присмотрят, конечно. Я бы тоже присмотрел.

Кивнув конвойным, я сделал три шага за ворота и остановился.

Воздух был тёплым.

По-настоящему тёплым. Где-то растопили печь размером с целое небо, и её хватало на весь город. Светало. Над крышами наливалась розовым полоса зари, и в её свете город уходил вниз широкими террасами: черепица, сады, белый камень, блеск стекла. Зелень росла прямо на улицах, свободно, вдоль мостовых, и никто её не прятал под куполами. А снег в этом городе отсутствовал как явление. Пахло листвой и прогретым камнем, и после промороженных казематов этот запах бил в голову получше вина.

Я стоял в шубе посреди лета. Идиот идиотом.

Чудеса пришлось отложить на потом: последние сутки я держался на упрямстве и чужом экстракте. Тело требовало горизонталь, и желательно наподольше.

Гостиницу я выбирать не стал и взял первую попавшуюся на главной площади: белое здание в шесть этажей, вывеска «Аурелия» золочёными буквами, швейцар в ливрее у дверей. Швейцар оглядел мою шубу и скривился — такое, по его мнению, полагалось сжигать, а не носить. Дверь он всё же открыл. Видимо, будить вышибалу на рассвете было лень.

За стойкой история повторилась. Молодой портье посмотрел сквозь меня и вежливо сообщил, что свободных номеров, к сожалению…

Уговаривать его словами я поленился, благо бабок после Тарниса у меня было жопой жуй. Развязав кисет, я выложил на стойку три стихийных кристалла.

Цок. Цок. Цок.

Стало очень тихо. Портье смотрел на камни, в которых утреннее солнце играло цветными искрами, и на глазах пересматривал картину мира. Откуда-то сбоку материализовался отполированный до блеска управляющий, и с ходу выяснилось, что номера есть, причём лучшие, с ванной и видом на площадь, и завтрак входит, и барсу принесут парного мяса, немедленно-с.

Центурион на слове «мясо» высунул морду из-под куртки и одобрительно мурлыкнул. Этот в столице освоился быстрее меня.

Люблю столицы. Плати, и тебя полюбят прямо с порога.

В номере я первым делом выудил флакончик и закапал по паре капель в каждый глаз. Поздно и без надобности, зато спокойно: завтра такой роскоши, как забыть про собственные глаза, я себе позволить не смогу.

Потом час отмокал в ванне, смывая с себя дух казематов и прочее ночное гостеприимство, и наконец рухнул в кровать размером с половину нашей дейморской квартиры. Матрас спружинил и мягко обнял спину. После топчанов и каменных полов это было почти неприлично.

Засыпал я с простой и уютной мыслью.

Завтра вечером мне предстоит рассказывать сказки человеку, который поставил на уши половину Нижних земель, разыскивая наглеца, укравшего у него эларийскую принцессу.

И этот наглец придёт к нему сам. По приглашению. Ужинать.

Надеюсь, у его величества хорошее чувство юмора.