До пролома я добрался за пару минут, прихватив с подоконника оба бруска: приёмный, горевший уже десятком искр, и командный, ради которого всё затевалось. Центурион нёсся рядом серой тенью.

На стену поднялись по остаткам лестницы у пролома. Я улёгся на кладку между зубцами, барс распластался рядом, и над Вардисом повисла тишина.

Глаза в такой черноте были бесполезны. Равнина сливалась с небом в одно сплошное ничто, и где-то в этом ничто к моей крепости шли эларии. Без единого голубого огонька, а значит их излюбленные ледяные нагрудники остались дома. Либо же у этих элариев банально не хватало на них средств — всё же настолько я понимаю, действовали они подпольно, и вряд ли могли рассчитывать на государственное обеспечение.

Но в любом случае, работа велась скрытно, одни белые одежды. Пока что первые секунды не заставили меня разочароваться в гостях.

Выпустив две нити, я расстелил их за стеной, под настом, по ближней половине кольца. Дальше пятнадцати метров моя хватка не доставала, но на этот случай в снегу уже вторую ночь лежала сторожевая паутина.

Первая искра зажглась минут через двадцать. За ней вторая, пятая, луч за лучом, по всей ширине подступов. Гости шли широко и не спеша, а первый из них доплыл до моих нитей беззвучно: просто в пятнадцати метрах, за пеленой темноты, появилось живое тепло и потянулось к пролому. За ним второе. Третье. Четвёртое.

Просто лежал и считал. Тех, кто вполз в область воли, нити выдавали наперечёт. Остальных приходилось считать по искрам. Выходило десятка три с гаком. Весёленькая делегация. Кольцо наполнялось медленно, тело за телом, но наст под ними даже не поскрипывал.

Активирую? Черт, еще нет.

На подступах зажглись ещё две искры. Поздние, когда основная масса уже практически улеглась в моей закладке. Хвост отряда. Горстка отставших ещё ползла где-то по равнине, и ей до ловушки было ползти и ползти.

Плохо. Мне нужны были все.

Секунды утекали, я лежал, торгуясь сам с собой. Подождать? Передние тем временем добрались до ближней кромки кольца. От закладки до пролома дюжина шагов, и за проломом крепость, полная спящих людей. Пустить эту публику на улицы ради горстки опоздавших?

Передний эларий уже приподнялся из снега у самой кромки закладки.

Всё, хватит ждать.

Сжал командный брусок.

Ночь лопнула. Воздух за проломом встал разом, плотными серыми жгутами поднимаясь по всему кольцу. Гул толкнулся в грудь даже сквозь кладку, а всё, что лежало над брусками, взлетело вверх и зависло в уплотнившихся потоках. Через мгновение внутри купола беззвучно вспыхнуло.

Наружу пробилось только мутное зарево, размазанное по стене воздуха. Уплотнённые потоки ломали и вязали вспышку, держали её внутри. Ух, что сейчас творилось под куполом. Народу, который живёт под землёй, я устроил целое солнце в упор.

Реакция последовала незамедлительно. Внутри купола взвыли, настолько громко, что отголоски доносились даже сквозь гул ветра. Изнутри в стену воздуха ударило что-то тяжёлое.

Тум. Тум-тум. Тум.

Слепые удары, панические, вразнобой. Не страшно.

Однако снаружи оставался хвост, и вот он представлял сейчас основную опасность. Никакой паники — лишь быстрая реакция.

Сбоку, со стороны гряды, в мои нити разом влетели пять тел. Неслись к стене воздуха, разбегаясь полукольцом в стороны. У ближнего от локтя уже тянуло морозом, лёд из-под рукава вытягивался в копьё.

Собрались вскрывать купол. Снаружи, откуда сделать это было гораздо легче.

Не пойдёт.

Я скатился со стены в сугроб и сделал несколько шагов вдоль гудящей стены, им навстречу, пуская в дело все четыре нити. Пять клинков слетели с пояса прямо на ходу.

Эларии смотрели исключительно на купол. Человека сбоку в их раскладе не было вовсе, хотя меня стоило бы принять во внимание.

Веер клинков разошёлся по пяти целям, нити довели каждый до своего места. Двое умерли сразу, даже не обернувшись. Третий успел развернуть щит — клинок продавил лёд с вязкой натугой, как нож мёрзлое масло, но продавил. Четвёртый даже каким то чудом умудрился меня услышать и метнул копьё на звук — наконечник прошёл в ладони от моего уха, а его самого нашёл клинок, довёрнутый нитью за спину. Пятому хватило того же ножа — нитью выдернул сталь из тела соседа и метнул куда следует.

Пара вдохов, и всё. Мне даже стало слегка обидно — только настроился на неучтенные неприятности, а всё уже решено. Пять тел остывали в снегу, новых искр приёмный брусок не показывал. Гости кончились.

Собрав клинки нитями, вытер их о белую накидку ближайшего покойника и повернулся к куполу. Как там оставшиеся поживают?

Бум-бум. Бум-бум.

С удивлением обнаружил, что удары вдруг съехались с разных точек в одну, ближнюю к стене, и стали заметно синхроннее. Опомнились? Вряд ли.

Скорее всего большинство по-прежнему оставалось дезориентировано. Но кто-то внутри пережил вспышку и собрал уцелевших на голос. Кто-то посильнее, чем основная масса.

В точке удара воздушные жгуты дрожали, то и дело обрастая ледяной коркой, которая, впрочем, быстро осыпалась вниз. Изморозь ползла по потокам вверх, тут же стираясь в пыль. Лёд против воздуха, со всей злостью в единственное место. Грамотно бьют, ничего не скажешь.

Я стоял в двадцати шагах с клинками наготове, считая удары.

Пока что всё решалось без меня. Успеют или нет? Купол я делал с запасом, кристаллов не жалел, но там, внутри, работали единённые числом за три десятка, пусть слепые и запертые. А смерти спешить было некуда. Совсем. Чем дольше они пытаются выбраться наружу и чем больше тратят времени, тем сильнее стихия их отравляет. Счет идет на минуты.

Удар. Ещё удар. Стена прогнулась и загудела так, что у меня от звука аж заныли зубы. Держи, родная. В тебя, между прочим, чуть ли не полгодовой бюджет крепости вложен. Если пробьют, придётся заканчивать самому. И помимо огромного количества зрителей, которые мне были совсем не нужны, появлялся вопрос о том, сколько вообще пленников мне удастся захватить.

Удар. Пауза длиннее прежней. Удар, совсем глухой: там уже били из последних сил.

Пауза.

Я досчитал до тридцати, потом до шестидесяти. Стена воздуха стояла, и только снежная пыль сползала по ней вниз тонкими струйками. Выдох получился длинным, с паром до самого купола.

Готово.

Для верности я выждал ещё с четверть часа, чтобы точно избежать возможной засады. За стеной воздуха всё замерло. Потом сжал командный брусок второй раз.

Купол опал беззвучно. Повисший в потоках снег осыпался вниз кольцом, и остаток серой мглы стёк в наст, растворяясь. Внутри кольца, на вытоптанной площадке, лежали эларии. Много элариев. Кто ничком, кто на боку, один так и застыл на коленях у той самой точки, где бил в стену до последнего. Я прошёл вдоль лежащих, трогая каждого нитью — жизнь во всех теплилась на самом донышке, копья-воплощения пропали, изморозь с одежд осыпалась. Живые. Выжатые досуха, но живые.

Три десятка тел. Один я их до кладовых таскал бы до весны.

Корней открыл дверь до того, как я постучал второй раз. Одетый, при стволе. Спал он, похоже, примерно как я эти две ночи.

— Подъём тройкам, только тихо, без лишней суеты. Герту с Брамсом тоже поднимай. И вели тащить к пролому ящик с последней колонны Дорна. Тот, тяжёлый, в котором все тюремное добро.

— Есть, — Корней замер на полушаге. — Значит, пришли?

— Пришли. И даже почти все поместились.

Глифировые кандалы я заказывал у Дорна вслед за стенобоями, когда начал продумывать план. Кривой тогда долго косился на ящик, но вопросов задавать не стал. Брал я с запасом, но на последнюю четвёрку браслетов всё равно не хватило: этим руки вязали проволокой со склада Брамса. Бойцы попарно таскали обмякших элариев из кольца, Герта защёлкивала замки, а я шёл следом, обирая пояса. Ледяное оружие, костяные бляхи и три пластины связи в бронзовых оправах, которые я тут же прибрал к себе. Три группы, три старших. Весь набор.

Один из пленных на полдороге даже приоткрыл глаза. Герта, не меняясь в лице, приложила его затылком о собственное колено. Просмотр снов продолжился.

Сама она высказалась один раз, глядя на прибывающий ряд у стены:

— Босс. Это что же, нам их теперь всю зиму кормить?

— Об этом позже.

Гарнизон работал молча. Изредка кто-нибудь распрямлялся, смотрел на ряды связанных элариев, потом на меня. В глазах у людей медленно, со скрипом, мир вставал с ног на голову. Ещё вчера у костров шёпотом считали угробленный боезапас, косясь на хозяина, спалившего собственный склад. Сегодня этот самый хозяин стоял посреди трёх десятков пленных ледышек, взятых без единого выстрела. Приятная, между прочим, перемена.

— Это чего же выходит, — не выдержал наконец один из старых, из корнеевских. — Склад того… нарочно?

— Боезапас цел, — подтвердил я. — Лежит в подвале, под замком, сгорело старьё из оружейки. А вот стена дырявая по-настоящему: приманка должна выглядеть съедобной, иначе какая же это приманка. Поэтому готовьтесь к стройке, уже нормальной — больше тормозить никого не буду.

Мужик поморгал. Потом расплылся в ухмылке, показав отсутствие половины зубов. С этой ухмылкой он и таскал тела, периодически что-то бормоча себе под нос.

Центурион прошёлся вдоль ряда пленных с инспекцией, обнюхал крайнего и, фыркнув ему в белую гриву, уселся ко мне спиной. Ага. Согласен — слишком легко вышло, могли бы и посопротивляться ради приличия.

К рассвету эларии разъехались по глухим кладовым цитадели, тем самым, с дверями в ладонь толщиной. Багру с Хорьком заметно прибавилось соседей. Пятёрку с дальней стороны кольца прибрали в снег до отдельного распоряжения, а бруски я выкопал и унёс сам, от греха. Следы у пролома затоптали ещё до света. Крепости объявили столько, сколько ей полагалось знать — ночью на Вардис сунулись, и сунувшимся не повезло.

Скиф выслушал официальную версию с лицом человека, которому вручили мешок золота.

— Босс, ну а всё же. Сколько их было? Ну хоть примерно?

— Больше, чем ты сумеешь рассказать.

— Так я приукрашу!

— Вот именно.

К завтраку по крепости гуляли три версии произошедшего, одна другой краше. В самой скромной я душил элариев голыми руками. Вот только никаких подтверждений у слухов не было.

Корней догнал меня у крыльца цитадели, уже с тетрадью:

— Ваша милость. А этих… содержать как? Кормить, водить, караулить. Три десятка ртов, и ведь очнутся.

— Кормить, как своих, караулить в две смены. Кандалы не снимать даже во сне. Остальное решу к вечеру.

Сам я к тому моменту мечтал о двух вещах — о котле Фрола с наваристой кашей и о подушке. Голод после боя просыпался зверский, хоть иди и отбирай у гарнизона завтрак.

— Перебьёшься, — сказал я сам себе. Сперва дела.

Шёл я на разговор с готовым раскладом, но вводные мне пока что не очень нравились. Свидетель дома Сайрит остался лежать у источника света, беглого человека ищут все три дома, и толпа элариев под моими стенами укладывалась в эту историю как влитая. Месть. Официальная, утверждённая советом.

Если это и правда было так, то неизвестный, точащий зуб на мой рудник, получил бы легальное прикрытие своих темных делишек, а так же огромное количество элариев из других домов в подчинении. Осталось надеяться, что мой противник и знать не знал, что новый хозяин Вардиса и беглец — один и тот же человек.

Пленного для разговора я приметил ещё у пролома: матёрый, с проседью в белой гриве, из тех, кто лёг ближе всех к точке удара. Пока его несли, он единственный из всех периодически открывал глаза, пересчитывая моих людей. Далеко не рядовой боец. Такому есть что знать.

В кладовой горела одинокая лампа. Эларий сидел у стены, прикованный к скобе, щурясь на свет до слёз: зрение после моего искуственного солнца возвращалось к нему с большой неохотой. Синева на лице выцвела до оттенка снятого молока, то ли от вспышки, то ли от того, что смерть успела вытянуть из него за ночь все соки.

Сверху вниз он на меня смотреть всё равно умудрялся. Сидя. Прикованный. Талант у них это, что ли, расовый.

— Поговорим?

Эларий выдал длинную фразу на своём, сплошные «кх» да «ссэ». Одно слово в этом наборе оказалось знакомым: короткое, шипящее, то самое, что ползло за мной по Сиврену. Перевода мне опять не предложили.

— Наслышан. А теперь по-человечески. Умеешь, я знаю: ваши с моей крепостью двадцать лет дела крутили.

— Убей, — сказал эларий, тяжело коверкая слова. — Больше не получишь.

— Все вы так говорите.

Нить скользнула ему в грудь, обвившись вокруг сердца. Приём я знал наизусть. Реагировали на него все одинаково: элария выгнуло, зрачки заметались, дыхание порвалось на клочья.

— Начнём с простого. Сколько вас пришло?

Молчание. Петля качнулась.

— Тридцать шесть, — выдохнул он.

— Сходится. Все, или старший ещё кого в рукаве держит?

— Все… Все, кто оставался.

— А теперь главный вопрос, — я присел напротив, на пустую бочку. — Чей приказ? Какой дом?

Вот тут он замолчал по-настоящему. Даже с ладонью на сердце, даже слепой и вымотанный — молчал намертво. Кремень, а не ледышка. Пришлось качнуть петлю второй раз, всерьёз. Элария скрутило, зубы лязгнули.

— Ничей… — просипел он. — Дома не знают.

— Не понял.

— Жила… Жила не заявлена. Наш старший разрабатывает её сам. Он вхож в круг к Высшим, так что ресурсов у него хватает. Дома не знают ни про камень, ни про вас, ни про эту ночь.

Я сидел на бочке и молчал, наверное, дольше, чем следовало.

Никакого совета. Никаких домов. Ни слова про источник и убитого свидетеля. Лишь один хваткий эларий при высокой должности, втихую доивший жилу на людской земле и крутивший торговлю с людьми, за одно знание о которой его удавили бы свои же. Даже не Высший: из тех, кто крутится рядом с ними. И теперь весь его карманный отряд размещался у меня, частью по кладовым, частью в снегу у пролома.

— Кто ещё знает про жилу? В доме, у соседей, у кого угодно.

— Никто… Знали те, кто ходил. Кто ходил, тот здесь.

— А сам старший, выходит, остался без бойцов и без связи. Наедине с тайной, за которую его порвёт собственный дом, — я поднялся с бочки. — Знаешь, а ведь неплохо у нас разговор сложился.

Эларий снова сказал что-то на своём. Судя по интонации, комплиментов мне не отвесили, но нить я уже отпускал. Всё, что было нужно, я получил, а добивать пустого пленника ради дерзости было бы расточительством. Живой он стоил дороже: и он, и три десятка его сородичей по соседним кладовым. Мысли на их счёт крутились разные, от размена с домом Иглис до совсем уж ироничной, про кайло и штольню, эларии двадцать лет не стеснялись. Мысли были приятные, неспешные, из тех, что стоит гонять за горячим обедом.

Оставив первого пленника, прошелся еще по пятерым, выглядевшим наиболее прилично. Ничего нового не узнал — все как один повторяли сказанное своим старшим.

На крыльцо цитадели я вышел уже при полном свете. Крепость гудела, у котла Фрола стояла очередь, с плаца доносился голос Герты, а над восточной стеной, над свежей дырой, лениво крутилась снежная пыль.

Усевшись на перила, я в кои-то веки разложил по полочкам хорошее.

Охотник остался без своры: ни докладов ему теперь, ни бойцов, а первый же его писк о Вардисе станет для него последним. И дома, как выяснилось, искали беглого человека где угодно, только не здесь: их людей под моими стенами этой ночью не было. До Вардиса розыск пока не дополз.

Вопрос элариев отступил. Надолго. И, если повезёт, к моменту, как про мое новое место обитания прознают, у меня уже найдется, чем ответить.

Вторая высота, Мастерская Готфрида Ланге

Внизу, в цехах, привычно грохотало. Партию защитных куполов давно сдали, на её месте крутился новый заказ, казённый, на полторы тысячи щитовых пластин, но Готфрид Ланге даже не спускался смотреть. Сорок лет за верстаком приучили его к простой истине — чем крупнее заказ, тем меньше в нём интересного.

Мастер сидел в кабинете над ведомостями и как обычно скучал.

Бах!

Дверь распахнулась так, что качнулась чугунная плита-мишень на подвесах, а на измерительном столе жалобно звякнули пластины детектора.

— Лео! — рявкнул Готфрид, не оборачиваясь. — Ты дверь чуть с петель не снёс! Разнесёшь мне оборудование, будешь до старости отрабатывать!

Обычно подмастерье после такого вжимал голову в плечи, протискиваясь обратно боком. Обычно он и входил-то боком. Но сейчас Лео стоял в проёме во весь свой тощий рост, красный и взмыленный, держа перед собой обеими руками плоскую пластинку тёмного дерева.

— Мастер. Они снова на рынке.

— Кто на рынке?

— Артефакты. С тем клеймом.

Ведомость легла на стол. Скука, ходившая за Готфридом Ланге по пятам, слетела с него разом.

— Дай сюда.

Пластинка перекочевала в руки мастера. Щит от удара, переносной, работа чистая — экономная резьба без единой лишней бороздки. И в хвосте контура, у замыкающего паза, мелкий завиток. Тот самый.

Готфрид узнал бы его из тысячи: не так давно брусок с таким же знаком лежал у него на бархатной подушке для эталонов, ломая своими показаниями всю классическую картину артефакторики.

Тогда след оборвался. Лео просидел в Дейморе не одну неделю, но безымянный мастер как сквозь землю провалился: в оценочной палате перестал появляться, перекупщики разводили руками. А теперь…

— Рассказывай. Всё, что узнал.

— Узнал много, мастер, — Лео от волнения даже не тушевался. — Их теперь целая партия, и говорят, будут ещё.

— Откуда партия?

— Я прошёлся по перекупщикам. Все ведут в одно место. Называется Вардис.

— Вардис, — Готфрид покатал незнакомое слово на языке. — Что за Вардис? Новая мастерская? Чьей школы?

— Никакой школы, мастер. Это вообще не мастерская. Городок. Полуразрушенный, у самого Края.

Готфрид посмотрел на подмастерье поверх пластинки.

— Ты ничего не напутал? Изделия, которых не может быть, идут партиями из развалин на краю обитаемых земель?

— Не напутал. Проверял трижды.

Положив щит на бархатную подушку, рядом с эталонами, мастер с полминуты молча смотрел на мелкий виток у паза.

— Отправь туда нашего человека, — нашелся он наконец. — Пусть всё проверит.