Философию пришлось свернуть. Кроме меня в подвале дышали ещё трое, и каждый делал это через силу.

До Венторов я добрался на четвереньках. На попытку встать организм ответил тёмными кругами перед глазами, а спорить с ним после двойного отката было себе дороже.

Тобиас лежал на спине и всхрапывал, глубоко и мерно. Бляшки на его щеках подсохли, потемнели до цвета старой коры и расти перестали. Уже хорошо. Я оттянул ученику веко: зрачок отозвался на свет лампы вяло, с ленцой, но отозвался. Жить будет. Правда, пока исключительно в горизонтальном положении.

Валерия дышала в такт брату, мелко, но без перебоев. Та же серость на коже, те же бляшки по скулам, губы отдавали синевой. Я прижал пальцы к её запястью. Пульс частил, однако держался.

С узником вышло хуже. Мужчина съехал по стене на бок. Сипение выходило из него с присвистом, и в глубине груди мокро булькало. Годы в камере, а сверху добавка из стихии смерти. Живучий дед. Другой на его месте уже остыл бы.

Итого: трое лежачих и один ползающий. Плюс барс на лестнице группой поддержки. Блестящий состав.

Лекарства. Гадать, у кого в нашей компании водится походная аптека, было незачем.

Шуба Тобиаса по начинке уверенно спорила с прилавком оценочной палаты. Во внутренних карманах нашлись пара запасных защитных куполов да перстни с запертыми воплощениями. Отдельно, на цепочке, висел медальон связи. Его я повертел в пальцах и вернул на место. Докладывать семейству Вентор, что их дети валяются в казематах рядом с трупом хозяина города, я собирался в самую последнюю очередь.

А вот боковой карман порадовал. Три пузатых флакона с янтарной жидкостью: два целых и один початый. Лечебный экстракт высшей очистки, тот самый, которым я отпаивал Тобиаса после сугробов.

Мать Тобиаса собирала сына в дорогу с запасом на маленькую войну. Золотая женщина. Расцелую при встрече.

Первая половина целого флакона ушла Тобиасу. Разжав ученику зубы, я пустил янтарь тонкой струйкой, по глотку, чтобы тот ненароком не захлебнулся. Экстракт взялся за дело сразу: по серой коже прокатилась тёплая волна, дыхание выровнялось, сквозь серость на щеках пробился румянец. Веки дрогнули… и остались на месте. В сознание Тобиас так и не вернулся.

Ожидаемо. Экстракт латал тело, но выгребать чужую стихию из чужого сопряжения умели лекари вроде Ариэллы, а её с недавних пор носило неизвестно где. Ладно. Главное, тело держится, а гнилью займёмся позже.

Валерии я влил вторую половину, придерживая ей голову ладонью. Синева ушла с губ, пальцы слабо шевельнулись, поискали привычный осколок и затихли. Дальше её организм воевал сам.

Початый флакон пошёл деду у стены. Жадничать было стыдно, однако арифметика выходила простая: незнакомый узник против двух человек, которых я сам же в эту передрягу и притащил. Пара глотков, и сипение стихло, воздух пошёл в грудь глубже, уже без присвиста. Сойдёт.

Остаток булькнул на донышке. Поглядев секунду на флакон, я махнул рукой и допил. Заслужил.

Тёплая волна прокатилась от глотки до пяток. Карусель перед глазами замедлилась и нехотя встала. Обрывки двух порванных нитей ныли в голове углями, тут экстракт был бессилен, зато уцелевшая пара наконец отозвалась на зов.

Я потянулся к одной. Тяжело, с натугой, нить всё же поднялась и легла в привычный хват. Вторую оставил в покое. Пусть лежит. На чёрный день, который в последнее время наступал с завидной регулярностью.

Нож с глифировым напылением так и лежал возле пустого мундира, среди праха, растащенного сквозняком по швам между камнями. Подарок Райс вернулся в подсумок. Из восьми клинков в строю оставалось пять, и терять этот, самый заслуженный, было жалко.

Сверху простучали мягкие лапы. Спустившись по ступеням с достоинством инспектирующей комиссии, Центурион обошёл поле боя по дуге, обнюхал мундир и чихнул. Мнение о бывшем владельце совпадало с моим полностью.

— Представление кончилось, — сообщил я барсу. — Аплодисменты потом.

Центурион смерил меня взглядом, в котором ясно читалось всё, что он думает о людях, швыряющих котов через подвал, и одним прыжком ушёл ко мне за пазуху. Тёплый ком устроился под курткой и, повозившись, заурчал. Прощён. Уже неплохо для сегодняшней ночи.

Привалившись спиной к обломкам стола, я позволил себе десяток спокойных вдохов.

Расклад на ближайшее время выглядел так. Первое: дождаться, пока экстракт поставит Венторов хотя бы на четвереньки. Второе: выбраться из цитадели до того, как в Верхний дом набежит прислуга с вопросами. Третье: отсидеться где-нибудь в городе, пока через пару дней сюда не докатятся солдаты Венторов, а дальше пусть голова болит у семьи: у них и лекари, и целая армия в комплекте.

План вышел так себе, с дырами, зато простой и выполнимый.

Вот только как выяснилось через пару минут, весь этот план можно было выкинуть к хренам.

Неприятности начались с Центуриона.

Тёплый ком под курткой разом закаменел. Высунув морду наружу, барс прижал уши и уставился вниз, на каменные плиты. Из глотки покатился низкий рокот.

Дурной знак. Нюх Центуриона на чужие пакости работал надёжнее любого индикатора.

Нить Воли пошла по кругу. И почти сразу зацепила то, от чего между лопаток пробежал холодок.

По плитам, широким кольцом, проступала светящаяся вязь. Кольцо забирало в себя и нас с барсом, и Венторов, и узника у стены, и труп Красса у обломков стола. Тонкие линии, каждая с волос, разгорались изнутри, и бежали они до боли знакомым почерком: плотная ювелирная резьба, без единой лишней бороздки. Та же рука, что вязала контуры на колоннах.

Закладка. Всё это время мы сидели прямо на ней.

Эманации поднимались от линий жёсткие, колючие. Стихия в них скручивалась и рассыпалась на частицы. Знакомая манера. Пространство.

Со стихией пространства вплотную я сталкивался один раз. Её хозяин прятал в складке краплёное яйцо, шустрил у всех на виду и кончил плохо. Только вот его фокусы рядом с этой резьбой тянули разве что на самодеятельность с сельской ярмарки.

Нить ударила в ближайший узел плетения. С тем же успехом можно было пилить корабельный канат ниткой для шитья. Воля вязла, соскальзывала, а плетение под ней, даже не дрогнув, продолжало набирать силу. В другой день, с полным озером и четырьмя нитями, я бы ещё поспорил. Сегодня спорить было нечем.

— Держись, — велел я барсу и сгрёб ворот куртки в кулак.

Свет линий взметнулся и сомкнулся в купол.

А потом пол пропал.

Мир свернуло. Желудок подпрыгнул к горлу, уши заложило ватой, и на один удар сердца меня самого разобрало на те самые частицы, о которых я только что так умно рассуждал. Затем частицы собрали обратно, без спроса и в произвольном порядке, и новый пол ударил в колени.

Темнота.

Я стоял на четвереньках на гладких каменных плитах. В ушах оседал звон. Центурион под курткой висел неподвижным грузом и даже дышал через раз.

Нить обежала помещение, рисуя картинку взамен бесполезных в этой темени глаз.

Погреб. Причём погреб богатый, роскошнее всех, что попадались мне в Нижних землях. Вдоль стен уходили в темноту стеллажи, и бутылки на них лежали сотнями, под пылью и сургучными печатями. С крюков под потолком свисали окорока, ниже выстроились бочки с клеймёными боками. На отдельных полках стояли сырные головы размером с тележное колесо. Дальнюю стену нить достать уже отказывалась: до неё выходило больше моих пятнадцати метров.

Кто-то собирал это хозяйство годами и с любовью. И этот кто-то явно рассчитывал принимать здесь гостей поприличнее.

Потому что компания к его сырам приехала отменная. Тобиас и Валерия лежали рядом, в тех же позах, что и в казематах. Узник съехал на бок возле винного стеллажа. Чуть дальше, у нижней полки, лежал труп Красса, а рядом с ним распластался пустой мундир Шимбота, из которого перенос вытряхнул последние остатки праха. Тут же валялись щепки разбитого стола, а среди них бронзовая пластина связи, прихваченная кругом заодно с прочим хламом. Пластина молчала.

Полный набор. Хоть сейчас картину пиши. «Ночной визит», холст, масло.

Своих я проверил первым делом: дышат. Перенос вся троица проспала целиком. Им же лучше.

Дз-з-зынь.

Под потолком проснулась трель. Тонкая, въедливая, она шла от сигнального контура, кольцом опоясавшего погреб по верху стен, и с каждой секундой набирала голос. Знакомая песня. Гости без приглашения, тревога по всему дому.

Засекли нас быстро и без суеты. Погреб с такой сигнализацией мог принадлежать кому угодно, кроме людей простых и бедных.

Додумать мысль про хозяев мне помешали.

За спиной вспыхнули эманации пространства. Жёсткие и злые, куда плотнее тех, что уносили нас из цитадели. Воздух в том месте заскрипел мятой жестью, и по плитам побежал уже знакомый светящийся узор. Теперь линии складывались в круг размером с хорошую комнату.

Я откатился в сторону, прикрывая локтем ворот с барсом, и вскинул нить.

Собравшись в столб, свет в круге уплотнился, и внутри него из пустоты проросла масса. Тёмный металл в оплётке из желтоватых пластин. Ювелирная вязь контуров, вложенных один в другой, от пола и вверх, на два человеческих роста, под самый свод.

Колонна. Та самая, из-под морга. Главная копилка Шимбота, годами пившая смерть семью реками со всего Тарниса.

Тронув колонну, нить отдёрнулась. Сердцевина гудела, забитая под завязку, до последней капли. Знакомый напор. Всего несколько часов назад я цедил эту самую сердцевину собственным сопряжением.

Приехали.

Голова заработала сама, раскладывая факты по полкам. От скорости этой раскладки зависело, кем я встречу рассвет: гостем или арестантом.

Первое. Рубильник дёрнул Шимбот. Больше некому: почерк его, а новая оболочка советника где-то досидела до пуска. Сил на это требовалось всего ничего, вот он и решил отомстить напоследок.

Второе. Замысел читался без переводчика. Колонна с горой смерти переносится в этот погреб и выплёскивает всё разом. Дом со всей прислугой и хозяевами превращается в филиал морга, а Шимбот получает склад свежего материала прямо посреди чужой усадьбы.

Вот только пусковое плетение на незавершенной колонне стояло пустым, без приказа, и добрая часть его контуров обрывалась на середине, недорезанная. Бомбу Шимбот доделать не успел. Мы очень невежливо прервали мастера за работой. Так что вместо взрыва посреди погреба теперь возвышалась просто очень дорогая и очень мёртвая болванка.

Третье, и самое паршивое. Точку переноса Шимбот выбирал заранее и с умыслом. Богатый погреб, сигнальный контур по всему периметру, а за дверью наверняка охрана, раз тревогу подняли за считаные секунды. Такие дома держат люди с положением, и бомбу смерти в такой дом закладывают либо из мести, либо по заказу. В любом случае мы вломились в чужую большую игру. С чёрного хода и без приглашения.

А теперь вся эта прелесть глазами тех, кто сейчас бежал сюда по тревоге.

Ночь. Родной погреб. Посреди погреба колонна в два человеческих роста, фонящая смертью так, что взвоет любой индикатор. Возле колонны валяется труп солидного господина. Тут же трое без сознания. А над всем этим один живой, на ногах, с ножами в подсумке и барсом за пазухой.

И как я, спрашивается, буду объяснять эту картину?

Лязг.

В дальнем конце погреба отошёл засов. Дверь отворилась, по стеллажам полоснул свет фонарей, и внутрь развёрнутым полукругом вошли люди. Полдюжины, слаженных и обученных. На ладонях у передних уже наливались светом воплощения.

Я медленно поднял пустые руки.

Объяснение к их приходу я подготовить успел. Правда, начиналось оно со слов «вы не поверите», а такие истории обычно договаривают уже в кандалах.