Внизу Стах уже гремел посудой. Похлёбка с утра оказалась вчерашняя, зато миска с горкой, и вопросов хозяин по-прежнему не задавал. Я оставил на стойке осколок за постой и вышел.

Центурион устроился за пазухой, дикому я велел сидеть в сарае и не пугать местных. Зверь зевнул во всю пасть и завалился обратно в сено. Служба у него сегодня была не пыльная.

Лавка Гунара нашлась там, где обещал Стах: наискосок от цеховых ворот, каменный первый этаж, над дверью выцветшая доска со стволом. В дверях мимо меня протиснулся мужик в робе, красный и без покупки, а вслед ему из глубины летело, что в долг здесь не отпускали даже при старом хозяине.

Внутри стоял запах оружейки после смазки, масло и порох, а вдоль стен тянулись стойки. Карабины рядами, пистолеты под стеклом с ценниками, у прилавка горка патронных ящиков, на отдельной полке обрезы, у которых прошлого хозяина угадывать не хотелось. Товар стоял плотно, но глаз у меня уже был намётан на местную роскошь — того, что висело на груди у каждого второго стражника этого города, на стойках не оказалось вовсе.

Хозяин перекинулся на меня, не переводя дыхания: только что он ругался вслед должнику, а теперь уже желал мне доброго утра. Мелкий, сухонький, с ласковым голосом попа на проповеди и глазами оценщика из палаты. Пока голос здоровался, глаза успели пройтись по моей куртке и вынести вердикт.

— Ищете что-то, уважаемый?

— Карабины посмотрю для начала.

— Прошу, — Гунар снял со стойки ближайший. — Торданка, прошлогодняя, со стенда, паспорт при ней. Бой ровный, затвор мягкий. Для вас, как для гостя города, отдам за двадцать пять осколков.

Ага. Стах говорил: чужому вдвое. Выходит, красная цена этой машинке двенадцать. Я повертел карабин, потянул затвор.

Клац.

Ход и правда мягкий, воронение свежее. После вардисской оружейки хотелось прижать его к груди и не отдавать.

— Хорошо, — я вернул ствол на стойку. — Беру.

— Прекрасный выбор!

— Сорок штук.

Ласковость с Гунара смыло кипятком.

— Сколько?

— Сорок. Пополам: карабины и автоматы, как у стражи на воротах. Патронов к ним ящиками. И вон ту дуру, что у вас на башнях стоит. Стенобой, кажется? Таких четыре.

Пару секунд торговец смотрел на меня молча. У него в голове щёлкали счёты, чуть ли не вслух: сначала в одну сторону, на прибыль, потом в другую, на неприятности. Вторая колонка перевесила.

— Ишь чего захотел, — голос у Гунара разом сел. — Стволы партиями, стенобои… Такой товар из города только с согласования уходит. Ты вообще кто такой, чтобы о таком спрашивать?

— Покупатель. С деньгами.

— Да будь ты хоть с мешком кристаллов. Сказано: с согласования. Не я решаю.

— А кто решает?

— Кто-кто. Глава города, — Гунар мотнул подбородком куда-то в сторону цитадели. — Дорн. Освальд Дорн. Его производство, его стволы, его и согласование. Дом у цитадели, с молотом на воротах, мимо не пройдёшь. Только зря сапоги стопчешь — к нему с улицы не ходят.

— Посмотрим.

Уже в дверях меня догнало ворчание, что ходят тут всякие, а потом стволы у честных людей пропадают. Я не обернулся. Честный человек с двойной наценкой мог экономить своё возмущение: покупать у него я всё равно ничего не собирался.

Дорн. Фамильный, стало быть. Целый город с оружейным заводом в одних руках, и хозяйничают эти руки, судя по всему, тут давно.

Что ж. Попытка не пытка, а там видно будет.

Дом я нашёл сразу. У цитадели, за собственной оградой: два этажа серого камня, крыша без наледи, над воротами кованый знак. Молот над стволом.

Тот же, что на ящиках у башен, только здесь его начищали. Выходит, вчера я угадал: на выцветшей тряпке над цитаделью болтается он же.

У ворот скучали двое. Молодые, в тёмной форме без единой заплаты, и на груди у каждого висело по новенькому автомату. У нас в Вардисе за такой автомат Корней пошёл бы на преступление, а тут его выдали вчерашнему пацану вместе с формой.

— К кому? — спросил тот, что повыше.

— К Дорну.

— По какому делу?

— Покупатель. Крупный.

Охранники переглянулись. Устало так, привычно: похоже, покупателей, считающих себя крупными, эти ворота уже видали.

— Торговые дела через контору при цитадели, — заученно отбарабанил высокий. — Подаёшь заявление, глава согласовывает. Очередь сейчас дней пять, может неделя.

Неделя. У меня день до Кельдора, день по просеке, и удел, который я оставил на людей и на честное слово. Каждый лишний день в этом городе мог стоить мне крепости.

Но… Есть кое-какая простая вещь, про которую я совсем забыл. А вообще-то стоит пользоваться преимуществами положения.

Я ведь, все-таки, фамильный.

Настоящий, с грамотой, с печатью короля, с землями и крепостью. Вот и посмотрим, как оно работает изнутри.

Я сделал шаг вперёд и заговорил. Тихо, холодно, с тем ленивым раздражением, с каким столичные смотрят на мебель, вставшую не на своё место.

— Значит так. Ещё раз, медленно. Ты сейчас меня, фамильного, равняешь с торгашами? Мне, владельцу удела, твоя контора будет назначать очередь? Недельную?

Тишина вышла звонкая. Стрельбище за домами и то, кажется, притихло.

— Виноват… — высокий подобрался весь, разом. — Не признали. Сей момент доложим. Господин у себя, примет…

Он уже развернулся к калитке, дёрнул засов, и тут второй, который до сих пор молчал, кашлянул:

— Прощения просим… А как доложить-то? Фамилия ваша как?

Что?

Хороший вопрос. Просто отличный вопрос.

Бумаги свои я знал наизусть, до последней завитушки: «Реймонд, сборщик из крепости Деймор, возводится в достоинство фамильного с правом родового герба». Имя есть, происхождение тоже. Даже герб с печатью в четверть ладони. А фамилии нет. Ни в грамоте, ни в подорожной. Король дал мне право на род и не дал самого рода, и до этой секунды мне ни разу не пришло в голову, что род положено как-то звать.

Думаю, не ошибусь, если называть его надо мне. И видимо, уже прямо сейчас.

— Кастелло, — сказал я первое, что пришло в голову. Всё же прошлое, от которого я так старательно бежал, не оставило меня полностью, и то и дело напоминало о себе. — Реймонд Кастелло.

— Господин Кастелло, прошу, — калитка распахнулась. — Доложим сей же час.

Я шагнул во двор, и грамоту у меня так никто и не спросил. Оно и понятно. Какой дебил станет притворяться фамильным? Самозванца с такими сказками не тащат в суд — с ним сословие разбирается само, тихо и навсегда.

Провожатый из охраны сдал меня немолодой женщине в переднике, та повела через дом. Нить, пущенную вперёд ещё у калитки, я держал при себе.

Внутри было тепло, натоплено не жалея дров, и пахло деревом. По стенам вместо картин висело оружие: стволы старой работы, потемневшие, с латунными накладками, и у каждого снизу медная табличка. Возле одной я чуть притормозил. «Первая сотня. Год двадцать шестой от Основания». Основания чего, табличка не уточняла. Видимо, того самого арсенала, с которого здесь всё началось: город считал годы от первого своего ствола.

Музей у них тут вместо прихожей.

Кабинет оказался под стать: шкафы с бумагами, стол, а вдоль дальней стены стеллаж, на котором вместо книг лежали стволы. Разобранные, собранные, распиленные вдоль, со стёртыми до белого металла затворами. И над всем этим добром за столом сидел хозяин.

Освальду Дорну было хорошо за шестьдесят. Плечи молотобойца, седина ёжиком. Костюм на нём сидел дорогой, а вот руки в старых ожогах выдавали с потрохами: пальцы у главы города были рабочие, со сбитыми костяшками, и ручка в них смотрелась чужой. Фамильный, которого проще представить у станка, чем на приёме. Забавно. Первый человек этого сословия, при виде которого мне захотелось поздороваться.

— Кастелло, значит, — Дорн отложил ручку и посмотрел на меня, как его лавочник на мою куртку. Только без подсчёта. — А мне вчера доложили: приехал с юга человек верхом на кошке и крыл мою стену таким матом, что Гришка до сих пор трясётся. Не ты, случаем?

Вот тебе и инкогнито. Город размером с блюдце — пока я шёл от ворот до таверны, меня успели обсудить и доложить наверх.

— Я. Твои ребята первыми начали.

— Это да, это они умеют, — согласился Дорн без тени улыбки. — Садись. В ногах правды нет, а разговор у нас, чую, не на минуту.

Я сел. Центурион высунул голову из-за пазухи, осмотрел кабинет и, зевнув на хозяина дома, убрался обратно. Дорн проводил его взглядом, но спрашивать ничего не стал. Выдержка у деда была на месте.

— Ну, рассказывай, — он сплёл пальцы на столе. — Что ты за фамильный такой, Реймонд Кастелло? Я всех соседей знаю в округе, да и не только. Кастелло не знаю.

— Немудрено. Роду меньше месяца.

Брови у Дорна поползли вверх, и я выложил на стол грамоту. Он развернул её бережно, разгладив по сгибам, и отдельно потрогал печать пальцем. Читал долго, дважды.

— Интересная история, — сказал он наконец. — За заслуги перед короной… Сборщику! И удел даже тебе отписали. Вардис.

— Он самый. Это на восток отсюда, за Кельдором, там…

— Я знаю, что это за места.

Вот теперь удивился я. Одно дело слышать про Кельдор, туда хоть железка ходит. Но Вардис двадцать лет как выпал из всех ведомостей, его название даже на Первой высоте интендант слышал впервые.

— Откуда?

— Оттуда, что я в этом городе седьмой десяток живу, и всю жизнь торгую железом, — Дорн вернул мне грамоту. — Вардис, крепость у самых Бурь. Ещё при отце моём там рудник стоял, чиза. Богатый, говорят, был. И при мне туда возили: инструмент, стволы. А потом жила кончилась, и всё. Кончился рудник, кончился и Вардис. Машины перестали возвращаться, крепость и забылась. Дурное место, дальше только снег. Сколько лет оттуда ни одного человека не было — не помню. И тут заходит ко мне живой владелец. Да еще на таком транспорте. Какими ветрами занесло?

— Из Кельдора ехал. Заблудился.

Дорн покивал. Медленно, с лицом человека, услышавшего ровно то, что и требовалось.

Про рудник он знает. Про то, что жила «кончилась». Прекрасная версия, пусть живёт: чем дольше все вокруг считают Вардис нищей дырой у Бурь, тем спокойнее будет спаться и мне, и моей штольне.

Конечно, долго эта легенда не протянет, но это выиграет мне время. А там я уже успею привести свои владения в порядок.

— Круто, — кивнул я. — Значит, ты понимаешь, что у меня за ситуация. Крепость на отшибе, до ближайшего гарнизона день, помощи ждать неоткуда. Зато тварей вокруг хоть отбавляй. Мне нужно оружие, Дорн. И не только простые стволы — что посерьезнее тоже приветствуется. Я пришёл покупать.

— Это я уже понял, — он подвинул к себе чистый лист. — Гунар звонил, жаловался. Говорит, зашёл сумасшедший, просил сорок карабинов и стенобой. Я ему не поверил.

— И правильно. Он всё переврал.

— Да ну?

— Стенобоя мне нужно четыре.

Дорн хмыкнул и начал писать. Ручка в изуродованных пальцах бегала на удивление легко.

— Излагай.

— Сорок новых стволов, — начал повторять я то же, что говорил в магазине. — Автоматы и карабины, пополам. Патронов ящиками, сколько увезу. Запасные магазины, масло. Затворы и ветошь про запас. И четыре стенобоя с боекомплектом, на башни.

— На кой тебе четыре? — Дорн писал, не поднимая головы. — Стенобой это тебе против серьезных тварей или единенных. Простым хватит и карабина.

— Я понимаю.

Ручка остановилась. Дорн поднял на меня глаза, посмотрел внимательно, и что-то он в моём лице такое увидел, что расспрашивать дальше не стал. Умный дед.

— Считаю, — сказал он вместо этого и снова взялся за ручку. — Стволы с патронами и припасом… двадцать восемь. Стенобои по пять с половиной, с боекомплектом и станком, двадцать два. Итого полсотни кристаллов ровно. И это цена заводская, без местной наценки. Потянешь?

Вместо ответа я снял с пояса кисет и, распустив горловину, начал выкладывать.

Тук. Тук.

Кристаллы ложились на тёмное дерево рядками, по пять в ряд, и в кабинете стало заметно тише. Кисет к концу ощутимо полегчал. Ничего. Кристаллы дело наживное, а вот людей, которых этим железом прикрывать, мне взять больше неоткуда.

Дорн держал лицо до шестого ряда. На седьмом всё-таки крякнул.

— Однако. Гунар у меня за год столько не наторговывает, понимаешь?

— Догадываюсь. Сорок сейчас, — я подвинул к нему восемь рядов. — Десять по доставке остатка.

— По рукам, — спорить о десяти кристаллах Дорн посчитал ниже своего достоинства. — Теперь слушай, что реально уедет сегодня. Стволы и патроны забирай хоть сейчас, склад полный. Стенобой дам один. Заряженный, пристрелянный, со станком. Остальные три надо собрать и отстрелять, лишних у меня нет, всё по номерам. Через две недели будут. Пришлю своей колонной.

— Твои машины дальше Кельдора не ходят.

— Мои машины ходят туда, куда я скажу, — отрезал Дорн. — За просеку возьму надбавку, два кристалла сверху, люди мои, охрана моя. Доедут. Отцовы доезжали, доедут и мои.

— Договор.

Он вытянул из стопки два листа, исписал оба, развернул ко мне. Договор был короткий, без канцелярской вязи: что, сколько, когда, чьим транспортом. Внизу, под размашистым «О. Дорн», оставалось пустое место.

Я взял ручку и подписался. Рука вывела «Кастелло» одним росчерком, не задумавшись ни на букву. Словно тысячу раз это делала.

А ведь и правда делала. Просто очень давно и очень далеко отсюда.

— Ну, господин Кастелло, — Дорн поднялся и протянул мне руку через стол. Ладонь у него оказалась сухая и твёрдая, будто приклад. — Поздравляю с покупкой. Колонну соберу к полудню.

Со сроками все получилось даже быстрее.

Ещё до полудня у склада под скалой стояли три тягача с прицепами, и над выхлопными трубами дрожал сизый дым. В первый прицеп грузили ящики со стволами, перекладывая их стружкой. Во второй ушли патроны и припасы. Стенобой на станке ехал на третьем, укрытый брезентом и прихваченный цепями, выставив наружу один срез ствола, так что водители обходили прицеп по дуге. Спящий зверь.

Хотя нет, вру. По дуге они обходили другого зверя.

Дикий барс, которого я по дороге забрал из сарая Стаха, лежал у ворот склада, положив морду на лапы, и с интересом наблюдал за погрузкой. Работа при нём шла бодро, как никогда: перекуры отменились сами собой.

Старший колонны подошёл ко мне бочком и поинтересовался, поедет ли, значит, кошечка с нами. Звали его Кривым. Услышав, что кошечка поедет впереди, Кривой посветлел лицом и удалился проводить с людьми разъяснительную работу. Смысл её сводился к тому, что зверь учёный, хозяйский, и жрёт только тех, кто отстаёт от графика.

Под конец к машинам подошли двое стрелков с новенькими автоматами: этих Дорн дал от себя, не спрашивая. Люди его, охрана его.

Погрузку закончили раньше срока.

Выехали через час. Дорн вышел проводить сам, постоял у ворот, глядя, как тягачи выползают на улицу, и на прощание махнул рукой. Ярош, пришедший поглазеть с половиной свободной смены, помахал тоже. Тордан провожал меня куда теплее, чем встречал. Всего-то и надо было: не умереть под стеной, поругаться матом, поладить с хозяином горы и оставить в городе полсотни кристаллов.

Дальше была только дорога, и рассказывать тут нечего.

До Кельдора дотащились к ночи. Гружёные тягачи шли медленнее снегохода, зато ровно, без остановок, оставляя за собой колею, по которой хоть парад води. В Кельдоре ночевали на грузовом дворе у станции.

Кривой сходил в привокзальный кабак за горячим и вернулся задумчивый. Сказал, что как только тамошние узнали, куда идёт колонна, ему трижды предложили помянуть его заранее и один раз попытались продать оберег от проклятого места. Оберег Кривой не купил, но настроение у водителей с утра было постное.

С рассветом свернули на просеку.

Старая прогалина встретила нас столбами и тишиной. Место, где меня когда-то встречала банда, проехали без остановки: снег там давно всё прибрал. Мёртвую рощу обошли, как положено, стороной, и водители, проезжая мимо чёрных голых стволов, дружно отворачивались.

Я ехал впереди на барсе, и мысли мои были уже дома.

Прикидывал, как Брамс примет груз и куда поставит стенобой, пока Корней будет ходить вокруг ящиков и тискать каждый автомат. Сорок новых стволов на сорок бойцов, которых Герта за эти дни должна была хотя б отучить держать оружие как лопату. Патроны, масло, затворы. К зиме доберём ещё, поставим все четыре дуры на башни, и пусть тогда хоть весь дом Сайрит приходит знакомиться.

Барс подо мной шёл ровно, Центурион дремал за пазухой. Солнце уже цеплялось за верхушки редколесья, до крепости оставалось часа полтора хода, и в носу уже стоял запах фроловской кухни. Вот только как это чаще всего бывает, планам не суждено было сбыться.

Первым забеспокоился Центурион. Завозился, высунул голову и уставился вперёд, прижав уши.

Через пару секунд сбился с шага и дикий: повёл носом, коротко рыкнул. И почти сразу звук добрался и до меня.

Бу-ум.

Впереди били. Глухо и тяжело, с ровными промежутками, и каждый удар отдавался вниз, дрожью по снегу.

Чуть привстал на загривке барса. Просека как раз выходила на длинный пологий гребень, открывая вид до самой крепости.

Вардис стоял на месте: стены, обломанный пенёк надвратной башни, всё как я оставил. Только над дальней, восточной стороной, той, что смотрит на гряду и Бурю, поднимался дым. Жирный, в три столба. Под дымом, над зубцами, мелко вспыхивало, и с каждой вспышкой докатывался тот самый удар. А между ударами, тонко и часто, продирался сухой треск карабинов.

Тяжелые удары смущали — грохотать так могли стенобои, вот только никаких стенобоев в Вардисе не было. А значит это пока что неизвестные мне гости притащили что-то с собой. И прямо сейчас лупят им по стенам.

За спиной у меня зарычали моторы: колонна выползала на гребень и вставала, тягач за тягачом. Кто-то из водителей охнул. Кривой рядом со мной стянул шапку и, глянув из-под ладони, сказал тихо, себе под нос:

— Вот тебе и приехали, господин хороший.

Мой город. Мои сорок бойцов со ржавыми карабинами, из которых стреляет дай бог половина. Да и бойцами их назвать можно разве что закрыв глаза.

Но даже так, пускать парней в расход я не собирался. Уж не знаю, насколько гости рассчитывали избежать встречи со мной, но я вернулся, и теперь им точно не поздоровится.