Одна из нитей ушла вперёд раньше, чем я успел об этом подумать.

Растянул её перед собой и барсом широким полотном, от морды зверя до моей макушки, и следующая очередь пришла уже в него. Пули вязли в невидимом барьере и падали в снег. Штук шесть, одна за другой, и каждая отдавалась в затылке коротким толчком, будто ловишь камни ладонью. Тихо, без рикошетов.

Со стены такое, наверное, смотрелось любопытно: всадник скачет, вокруг снег столбами, а на всаднике ни царапины. Выводов там, впрочем, пока не сделали. Стреляли дальше.

Зато выводы сделал барс. Он присел, крутанулся на месте и рванул назад, туда, откуда мы пришли, к холмам и редколесью. Я повис у него на загривке с одной стороны, Центурион болтался у меня за пазухой с другой, и всё это на полном ходу.

Ну уж нет.

Обратно в снег, без еды, шестую ночь подряд? Позади горы, где меня ищут три дома, впереди город, где в меня стреляют. Из двух зол я выбираю то, где хотя бы покормят.

— Цент!

Барс за пазухой высунул голову и издал звук. Короткий, в одну ноту. Такого я от него ещё ни разу не слышал.

Дикий зверь подо мной оборвал бег, чуть не сев на задние лапы. Развернулся. Прижал уши, глянул на меня через плечо, и в этом взгляде уместилось всё, что он думает о котятах и о стенах с огнём. Потом пошёл вперёд. Упрямо, шагом приговорённого.

Я подтянулся и снова сел как положено, насколько это вообще было возможно без седла.

Молодец. Понимаю тебя как никто.

Снег вокруг нас снова встал столбами. К очередям добавилось кое-что новое: над зубцами вспыхнуло рыжим, и со стены плеснуло огнём. Струя не долетела, ушла в снег паром. Следом ударило серым: горсть камня разлетелась о барьер крошкой.

Единённые у них тут тоже имелись. Базовые стихии, первая грань, вторая от силы. Стрелки из них были так себе, зато старались.

До стены оставалось шагов сто.

А потом на стене грохнуло по-настоящему.

Святой Деймос. Звук был другой: удар, от которого воздух хлопнул по ушам, а в гнезде между зубцами мигнуло рыжим. Что оттуда вылетело, я не видел и видеть не мог, но подставлять под это нить не собирался.

Думать было некогда. Порвёт. Такую мощную дуру воля не удержит, а порванная нить это откат и темнота, и Центурион остаётся отбиваться от целого города один. Значит, холод.

Еще одна нить обвила ледяное дерево в сопряжении, чтобы не допустить сюрпризов с глазами, после чего обратился к холоду. Тот отозвался сразу.

Влага из воздуха и снег под ногами схватились в одно целое, и шагах в трёх перед мордой барса встала плита льда. Толщиной в ладонь, шириной в двух всадников. Вслепую, на упреждение. Я успел даже удивиться, насколько легко это вышло — еще не доводилось как следует распробовать седьмую грань сродства.

Вышло простенько. Простенько, но эффективно.

Снаряд вошел в лед.

ХРЯСЬ!

Плита треснула от края до края и осыпалась, и пуля прошла сквозь неё уже дохлая, потеряв весь ход. Тяжёлая, с палец длиной, она увязла в нижней кромке у самых лап зверя и упала в снег, дымясь. Крошево ударило по морде барса и по моей куртке. Барс шарахнулся от него вбок, взвыл, но с шага не сбился. Центурион ему не разрешил. Нить снова легла перед мордой.

Вот теперь на стене стало тихо. Секунды на две.

Что они там видят, понятно и без подсказок. Всадник на кошке, с юга, поднял лёд. У них на глазах. Ну то есть точно эларий. Благо глаза сейчас у меня светиться не должны.

Ладно. Пусть смотрят.

Тридцать шагов. Я набрал воздуха и заорал. Так, как в этом мире ещё ни разу не орал.

— ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ, ДЕБИЛЫ⁈ ЧЕЛОВЕК Я! ЧЕ-ЛО-ВЕК! ГЛАЗА РАЗУЙТЕ, КУРИЦЫ СЛЕПЫЕ!

Дальше пошло то, что в приличных книгах заменяют многоточием. Ругался я со вкусом, с оттяжкой, помянул матерей всех присутствующих на стене, их начальника, начальника их начальника и того умника, который придумал ставить пушки на стены. Барс подо мной прижал уши так, что их не стало видно вовсе.

Стрельба захлебнулась.

Эларии, я думаю, и половины этих слов не знают.

Из тишины сверху, откуда-то из-за зубцов, донеслось неуверенное:

— Человек?..

— А кто, по-твоему, тебя сейчас матом крыл⁈ Открывай!

Пауза. Сверху забормотали, заспорили. При этом оживленно, но аргумент «он ругался-то по-нашему» в итоге разрешил вопрос.

— Слезай с кошки! — крикнули со стены. — Руки чтоб видно было! И кошка чтоб на месте!

— Кошка ваша больше всех тут напугана, — сообщил я и сполз с барса.

Ноги подо мной сразу вспомнили пять дней без седла. Центурион за пазухой ворочался, устраиваясь поудобнее, и, кажется, был доволен собой. Заслуженно.

Калитка в южных воротах открылась не сразу и не вся. Сначала лязгнуло, потом кто-то долго возился с засовом, который будто бы не трогали с прошлой зимы. Потом дверца приоткрылась на ширину плеча, и в щель высунулся ствол.

Ствол был хороший. Это я отметил раньше, чем лицо над ним. Воронёный, без единого пятна ржавчины, ремень кожаный, пряжка начищена. В Вардисе такой был бы гордостью оружейки.

Мужику за ним было лет пятьдесят: седая щетина, обветренные скулы. Для него я был собакой, которая ещё решает, кусаться ей или нет. В сумерках, под фонарём над калиткой, мои глаза ему были видны отлично.

— Кто?

— Рей. С Края.

— Один?

— Один. Кошки не считаются.

Мужик глянул мне за спину. Барс лежал в снегу шагах в тридцати, положив морду на лапы, и всем видом показывал, что к происходящему отношения не имеет.

Он думал. Долго, жуя губами. Дуло при этом смотрело мне в грудь и не опускалось, а за спиной у него, в щели, переминались ещё двое. Я не мешал. Тут либо впустят, либо нет, и торопить человека, у которого в руках ствол, было бы неумно.

— Единенный? — видимо, не зная, что еще спросить, наконец выдал он.

Молча кивнул — вопрос был риторический.

— Десятник Ярош, — дуло опустилось. — Южная стена. Заходи. Кошку куда?

— Со мной.

— Она в калитку не пролезет.

— Тогда открывай ворота.

Ярош посмотрел на меня, на ворота, снова на меня, и по лицу его отчётливо прошла мысль: снег отгребать. Потом, вздохнув, заорал наверх, чтобы половина смены спускалась и бралась за створки.

Ворота отходили со скрипом, от которого сводило зубы. Пятеро протиснулись в калитку наружу и потянули, ещё пятеро налегли изнутри, и створка проехала по слежавшемуся снегу, оставив за собой борозду.

Центурион мурлыкнул из-за пазухи, и барс, поднявшись, пошёл следом. Те, кто держал створки, при этом дружно подались назад.

— Ты не серчай, — Ярош шёл рядом и говорил в сторону, не глядя мне в лицо. — Порядок у нас такой. Всё, что с юга верхом на кошке, это эларий, и по нему сразу огонь. Без команды. А то пока соберешь всех, он уже на стене, и дозора нет. Было. Два раза было.

— А люди с юга?

— А люди с юга не ходят, — он пожал плечами. — Некуда там ходить. Ты первый. И на барсе. Нечасто, знаешь, люди на барсах катают.

— Теперь знаете.

— Теперь знаем, — согласился Ярош. — Стенобой в тебя Гришка садил. Он у нас на смену один заряженный, и Гришка на нём второй месяц. Извинился бы, да пока не может. Трясётся.

Стенобой. Значит, вот как эта дура называется.

— Пошлину брать будешь?

— Какую пошлину, — Ярош отмахнулся. — Ты живой, и ладно. В книгу впишу, и иди себе. Куда тебе?

— Поесть. И кошку куда-нибудь пристроить.

— Тогда к Стаху, у цеховых ворот. Он с сараем. Сарай пустой, твоя влезет.

Нить я отпустил только за воротами. Позади уже наваливались на створки, а я шёл вдоль стены к проходу между домами и оглядывался как следует.

Изнутри стена была интереснее, чем снаружи. На каждой башне по стойке, а на стойке ствол длиной в рост человека, и у подножия ящики штабелями, крышки прибиты, на крышках клеймо: молот над стволом. Вроде то же, что на тряпке над цитаделью, только там было не разобрать. У тех, кто держал створки, на груди висели автоматы. Новые, все как один. В Дейморе охрана у ворот ходила с оружием старше самих охранников, а здесь рядовой стрелок держал ствол, за который Корней продал бы душу.

Над всем этим стояла скала.

Серая, с плоской макушкой, она нависала над городом, а дома жались к её подножию. Из макушки торчали трубы. Штук десять, чёрных и толстых, и из каждой валил дым, подсвеченный снизу рыжим. Из-под камня шёл гул, при этом настолько мощный, что отдавалось даже в подошвах.

Где-то в глубине скалы что-то било, тяжело и размеренно, и с каждым ударом снег на карнизах вздрагивал.

Люди, оказывается, тоже умеют в камень. Эларии прячут под него сады, а эти прячут… что? Завод?

Сам город под скалой выглядел скромно: дома низкие, закопчённые до одного цвета, улицы узкие, снег на них утоптан в чёрную корку, и в окнах уже зажигали свет. Зато людей хватало. Мимо протопала колонна мужиков в одинаковых робах, с лицами серыми от копоти. Шли со смены: ноги отдельно, головы пустые, ни о чем не думают.

Оглянулся на меня один, последний, и то, я думаю, случайно, а не на барса. Где-то за домами сухо хлопнул выстрел. Ещё один. Потом серия. Никто вокруг даже головы не повернул.

— Стрельбище, — пояснил Ярош. — Пристрелка. Тут с утра до ночи. Привыкнешь.

Интересненько. На стенах тут стоит то, чего нет даже у гарнизона Первой высоты. А наружу никто не выходит. Хм.

Цеховые ворота оказались дырой в скале. Огромной, в три этажа высотой, с железными створками, распахнутыми настежь, и оттуда, из глубины горы, шёл жар и рыжий свет, ложившийся на снег длинной полосой.

У самой дыры, прижавшись к камню, стоял двухэтажный дом с вывеской, на которой кто-то выжег кружку. Сарай при доме и правда нашёлся, и барс занял его, зевнув, на правах хозяина. Ярош постоял, посмотрел на это, покачал головой и ушёл записывать меня в свою книгу.

Таверну я услышал раньше, чем открыл дверь.

— Не слышу! — орал кто-то внутри. — Громче! Да не туда, в правое!

Внутри лысый мужик под шестьдесят, с шеей быка, стоял у стойки и орал вверх по лестнице. Сверху ему что-то отвечали, он не слышал, поэтому орал снова, и выходило, что ругается он один. Зал за его спиной был пуст: ни одного заводского, хотя смена прошла мимо этого дома минут пять назад. Заметив меня, мужик махнул наверх рукой, мол, потом, и склонил голову набок, правым ухом ко мне.

— Слева не слышу, — сообщил он на весь зал. — Садись справа. Чего надо?

— Всё, что горячее. И много.

— Деньги есть?

Кисет я не открывал с самого Вардиса, и на стойку из него лёг осколок. Стах, а это был явно он, глянул на камень, потом на меня. Задержался на глазах. Ничего не сказал, и тряпка, в которой я опознал оружейную ветошь, отправилась под стойку.

— Сейчас будет.

Похлёбка была густая, с перловкой и салом, а мясо, когда его принесли, ещё дымилось. Я обжёг нёбо на первой же ложке и полез за второй. Руки дрожали, ложка стучала о миску, и остановиться не получалось, даже когда я себе это приказал. Пять дней я ел то, что барс ловил по дороге, а ловил он в основном каких-то мышей.

Центурион вылез из-за пазухи целиком, устроился на стойке и тоже получил свою миску. Ел он так же, как я, и на Стаха смотрел так же, то есть никак.

А вот Стах смотрел на нас обоих. Долго, положив локти на стойку. Потом не выдержал.

— Со стены прибегали, — он кивнул на дверь. — Говорят, с Нижних земель человек пришел. Ты?

— Ага, — ответил, не отрываясь от тарелки.

— Сам-то откуда? С Кельдора?

— Там тоже проезжал. Но заблудился, и вот сюда занесло, на юг.

Стах покивал: с юга так с юга. И даже подлил в кружку чего-то тёмного и горячего, что называл чаем.

— Тордан, — сказал он. — Это чтоб ты знал, где оказался. Крепость-завод.

— Завод?

— Гора, — он ткнул пальцем в потолок. — Руда в ней и уголь в ней же, вода из-под неё бьёт. Раньше тут коронный арсенал стоял, потом железо нашли, потом уголь, и всё. Цеха прямо в скале, трубы наверх. Стволы делаем. Для короны, для всех, кто платит. Борт раз в месяц садится, ящики забирает, кристаллы оставляет. Торданка, слыхал?

— Слыхал, — соврал я. Оружейной географией я как-то не интересовался, а стволы на стене оценил и без названия.

— Ну вот. Тридцать лет я их отстреливал, — Стах постучал по левому уху. — Вот и всё, что осталось.

— А за край почему никто не ездит?

— А зачем? — Стах искренне удивился. — За краем что? Снег. Эларии. А в Горе смена, и за смену осколок. Кому в снег охота, когда осколок сам в руку идёт? Южные ворота раз в год открывают, снег отгребать. Ты, считай, праздник им устроил.

Осколок за смену. Недурно, как для простого работяги.

Итак, что мы имеем. День до Кельдора, от Кельдора день по просеке. Два дня до дома. Значит, один день здесь удел переживёт. А вот с чем я в него вернусь, вопрос.

В Вардисе у меня было многое. Люди, штольня, деньги, Герта с командой. А вот с оружием беда — ржавая оружейка, которую Корней переписывал с нуля, и карабины, из которых стреляла дай бог половина. Что очень не очень, с учетом повышенного интереса к моим владениям со стороны элариев.

Раз уж случай привел меня в такое чудное место, грех не закупиться.

— А продают стволы тут где?

— У Гунара, лавка прямо у цеховых ворот, наискосок, — Стах хмыкнул. — Только он цену ломит. Чужому вдвое. Ты ему про юг не говори, а то он тебя нагреет.

— Спасибо за совет, завтра схожу.

— Завтра, — согласился Стах и снова взялся за кружку. — Комната наверху, вторая дверь. Вода в кувшине. Кошку твою большую я кормить не буду, сам корми.

Кошку я покормил: отнёс в сарай кусок мяса с кости. Затем отправился спать.

Комната была простой — лишь кровать и окно. Но больше мне и не требовалось.

Флакончик с каплями нашёлся в кармане куртки, на самом донышке. Запрокинув голову, выдавил по капле в каждый глаз. Конечно, вопрос со свечением неплохо решался волей, но профилактика не помешает.

Сколько там ещё осталось, в этом флаконе? На пару раз. Ещё одна вещь в список.

Центурион занял почти всю подушку. Скромно примостился на оставшемся уголке и заснул раньше, чем успел подумать о Вардисе.

* * *

Дверь за спиной закрылась с тем звуком, что мне снился в кошмарах еще много лет.

Камера закалки осталась позади. Что там было, помнить не хотелось, да и не получалось — голова гудела колоколом, по которому били изнутри, а руки тряслись так, что даже невротик позавидует. По губе потекло что-то тёплое. Вытер тыльной стороной ладони, посмотрел. Кровь. Ну да. Куда без неё.

И всё равно я улыбался.

Четвертая закалка! И четыре нити воли!

Я пересчитал их ещё за дверью, но сейчас пересчитал снова, потому что до конца не верилось.

Четыре нити. Четвёртая закалка.

Волю тренируют единицы из сотен миллионов, так нам вбивали в учебке. А из этих единиц до четвёртой доходило настолько мало людей, что я ни одного из них живым не застал.

Коридор перед камерой тянулся бетонной кишкой, с лампами через каждые десять шагов, и я шёл по нему, пошатываясь, и улыбался, как последний идиот.

Неожиданно кто-то потрогал мою волю.

Саму волю, изнутри. Ощущение привычное — так другие разведчики проверяли своих. Легко, без нажима.

Спустя секунду из ниши, которую я даже не заметил, шагнул человек.

Высокий, в форме без единой складки, и на воротнике у него лежали звёзды. Лицо я знал.

Да и не я один — все знали. Такие лица рядовые солдаты видит только с трибуны на построениях, с полукилометра, и имени к ним не прилагается, потому что имя и так известно каждому. Корвус. Тот, чьё слово отменяет чужие приказы, и никто даже не спросит почему.

Тело сработало раньше головы. Спина выпрямилась сама, и рот открылся раньше, чем я решил, что говорить:

— Служу…

— Вольно, Кастелло, — он поднял ладонь. Голос у него оказался негромкий, почти домашний. — Расслабься. Ты и правда преуспел. Четвертая закалка! Ты теперь легенда, а легенды могут стоять как хотят. Поздравляю.

Я стоял и молчал. В голове гудело, а кровь снова поползла по губе.

— Иди, — Корвус кивнул на выход из коридора, туда, где свет. — Тебя ждут.

Меня и правда ждали.

Коридор выходил на край плаца, и весь этот участок был забит людьми. Разведка в полном составе и учебка, все три набора, мальчишки с круглыми глазами. Офицеры стояли отдельно, с лицами, на которых ничего не было написано. Тысячи людей пришли посмотреть на человека с четырьмя нитями. Корвус вышел следом и встал за офицерами, никуда не спеша.

— СЛАВА ЛЕГИОНУ! — рявкнул кто-то из офицеров.

— СЛАВА В ВЕКАХ! — ответила толпа, и бетон под ногами дрогнул.

Стандартные фразы, слышанные мною не одну сотню, если не тысячу раз, пролетели мимо ушей. Я искал глазами одно лицо.

Его не было.

Прошёл взглядом ряды разведки дважды, потом третий раз, на случай, если он, как обычно, стоит с краю и делает вид, что происходящее его не касается. С краю стоял кто угодно, только не мой товарищ.

— Где Фальк? — спросил я у ближайшего офицера. Это был Карл, и уж к нему-то я лез с вопросами всегда.

— В башне, — Карл даже не повернул головы. — Экспирация. Вчера ушёл.

Вчера.

Святой Деймос. Мы же только неделю назад сидели с ним на ярусе. Он как обычно пил из фляги и ругал уставные ботинки. Про башню ни слова. А ведь Фальк перед каждой экспирацией напивался со мной на ярусе. Своеобразный ритуал.

Сколько я его знал, он от него ни разу не отступал.

Но почему-то в этот раз он мне ничего не сказал.

Толпа орала, офицеры что-то говорили, кто-то тряс мне руку, а я стоял и смотрел на Корвуса. Он смотрел на меня в ответ. Спокойно, взглядом хозяина на уже купленную вещь.

В голове появилась чужеродная мысль. У него тоже была воля. У члена Легиона, который к разведке не имеет ни малейшего отношения.

Всех, у кого находят волю, забирает разведка. Отбор. Так я сам ответил Фальку тогда, на ярусе, и ответил с усмешкой, потому что вопрос показался мне глупым. Но Корвус разведчиком не был. Один из высших офицеров, командующий корпусами. Тогда откуда у него воля⁈

«Нас боятся, Кастелло».

Голос Фалька прозвучал у меня над ухом. Я мотнул головой, и кровь с губы капнула на бетон.

В словах Фалька что-то было. Что-то, чего я тогда не хотел знать. А знать бы стоило.

* * *

Я открыл глаза.

Потолок в трещинах, по которому бегал рыжий отсвет из цеховых ворот. На подушке рядом храпел Центурион. Да, именно храпел, тихо и с присвистом.

Сел. Голова ясная, руки на месте. Фальк. Второй сон о нём за месяц. Прошлое отказывалось отпускать, как бы я не хотел это сделать.

За окном виднелся серый камень в потёках, и поверх его кромки уползала полоса дыма. Внизу, за домами, уже хлопало стрельбище.

День в Тордане начинался с выстрелов и ими же заканчивался.

Кисет лежал на столе рядом с кувшином. Большая часть кристаллов сейчас была со мной — в Вардисе я оставить состояние не решился.

Ну здравствуй, новый день. Новый день в городе, где стволы мелькают чаще, чем машины и телефоны. Это значит только одно.

Пора за пушками.