Вниз отправились чуть ли не все присутствующие.

Так это, во всяком случае, выглядело с моей стороны. Десятка четыре элариев в белом снялись с места все разом и потекли к дальней арке следом за Юмином. Команды никто не подавал. Певцы у стены песню так и не возобновили — отправились вместе со всеми.

Залы под верхним садом лежали один под другим, и в каждом следующем было холоднее. Сначала кончились деревья. Потом кончилась вода в желобах. Потом стены перестали быть камнем и превратились в мутный потрескавшийся лёд, а свод светился по-прежнему. Здесь он светится везде, вот только теперь это свечение отражалось ото льда, из-за чего окружение резко стало неприветливым.

Центурион на первой же лестнице выбрался из-за пазухи на плечо. Смотреть.

За спиной шелестело. Четыре десятка элариев шли вниз молча, но шёпот всё равно полз следом, и в нём опять мелькало то самое короткое шипящее слово. Перевода я так и не дождался. Похоже, у меня появилось прозвище, и вряд ли ласковое.

Принцесса догнала меня на третьей лестнице.

— Слушай меня, — говорила она вполголоса, глядя прямо перед собой. — Как только станет плохо, выходи. Сразу. Никто не осудит. Ты человек, к тебе обычай…

— И направить тебе Сорена в мужья? Не говоря уже об обещанном мне источнике. Ни за что.

— Рей.

— Ты видела, как он на тебя смотрит? Я тебе жизнь спасаю, между прочим. Считай, второй раз.

Девушка не ответила. Только пальцы на моём рукаве сжались и разжались.

Юмин шёл впереди, не оборачиваясь. За весь спуск дед не проронил ни звука. Да и во время происходящего в верхнем зале не особо чего говорил. Не похоже на него. Точнее на тот образ, который я успел выстроить у себя в голове. Ладно, отложим на потом.

Из последней арки дохнуло так, что у идущих впереди волосы легли назад.

Перед нашими глазами открылся котлован.

Яма шагов в пятьдесят поперёк, вниз этажей на пять, если не больше. По кромке шли кольцом широкие ступени-сидушки. Три ряда, отполированные до блеска задами не одного поколения зрителей. Чуть дальше начиналась отвесная ледяная стена.

Свод над ямой светился, свет стекал по стенам и по дороге терялся, так что дно тонуло в сером, сумеречном мареве.

Сама яма будто бы дышала. Медленно, с расстановкой, и с каждым выдохом по ступеням пробегала позёмка.

Эларии рассаживались по ступеням, и выглядело это вполне буднично — публика пришла на бытовое представление. Да оно и не удивительно, подобный способ дуэлей выглядел далеко не так зрелищно, как классическая схватка.

С любого места дно просматривалось целиком. Архитектор необычного амфитеатра всё продумал. Свита Сорена заняла первый ряд и уже о чем-то переговаривалась.

Подойдя еще немного ближе, увидел, что внизу, по всему дну, чернели дыры. Десятки ходов уходили в стены котлована и в пол, и из них тянуло опасностью. Одного взгляда хватило, чтобы понять — там холоднее. При этом значительно.

Оттого, надо думать, вся эта сцена имеет смысл. Участники и сидят у всех на виду — кому охота лезть туда, где хуже.

Двое молодых из дома Орн внесли кресло с Ильварой и поставили у самой кромки, а рядом положили на лёд плоский поднос. Старуха оглядела яму хозяйским взглядом — каждый выступ ей тут был знаком, и заговорила. Голос отражался от стен ямы эхом:

— Хоть совет трёх домов ещё не собран, однако можно сказать, что отчасти он начинается прямо сейчас. Дома Иглис, Сайрит и Орн являются свидетелями этой дуэли. Стихия судья! Снимите всё, что сделано руками и несёт в себе силу. Всё. Внизу вы должны остаться наедине со стихией.

Сорен шагнул к подносу первым. Снял с запястья браслет, плоское кольцо льда с голубой искрой внутри. Положил. Затем снял второй с другой руки. Положил. Стянул через голову подвеску на цепочке, с крайне крупным осколком внутри. Каждый из артефактов он снимал по одному, с паузами, чтобы каждый на ступенях успел рассмотреть.

Я же вытащил из-за пояса камзола оба ножа и не красуясь положил рядом. Глифировое напыление на клинках в свете свода отливало тусклым.

— Человек… Ты пришёл на ужин с оружием? — заметила Ильвара.

— Привычка. У вас рыба с костями, а вашими приборами я работать не научен. Приходится как-то выкручиваться.

Из свиты Сорена кто-то фыркнул и тут же прикусил язык. Ильвара повела сухим пальцем в сторону моей груди:

— Это?

— Просто небольшое зеркальце, не артефакт. Силы стихий в нём не капли.

— Всё.

Кулон отправился на поднос к ножам.

Центурион решил вопрос сам. Оценил глубокую яму с моего плеча, чихнул от сквозняка и перетёк на руки к принцессе, где устроился с видом судьи, который приговор уже вынес и теперь ждёт, когда все разойдутся.

— Предатель, — бросил я ему вслед.

Барс лишь лениво зевнул.

Лифт у них тут имелся. Плита льда шага четыре на четыре висела над ямой на цепях. Цепи уходили к вороту под сводом, и там уже разбирали рукояти четверо элариев из дома Иглис. Юмин молча показал на плиту.

Принцесса шагнула было следом за мной, но Юмин, не оборачиваясь, положил ладонь ей на плечо, и она осталась стоять. К слову, это было первое действие, что дед сделал за весь вечер. Отметим.

Первым ступил Сорен, я сделал шаг следом. Ворот заскрипел, и кромка со всеми лицами поехала вверх.

— Знаешь, что я сделаю, когда ты сдашься? — Сорен смотрел на меня сверху вниз, хотя ростом мы были вровень. Умение, нарабатываемое годами.

— Вынесешь и положишь под воротами, — ответил я, не утруждаясь оторвать глаз от верхушки ямы. — Ты уже говорил.

— Это потом. Сначала я поднимусь наверх к твоей любимице и сяду рядом с ней. Будем вместе наблюдать за тем, как ты беспомощно пытаешься ковылять со дна ямы. Проигравшие стихии холода обычно представляют собой крайне жалкое зрелище.

— Не хочу тебя расстраивать, дружок, — усмехнулся я, переводя взгляд на элария. Его детские попытки меня задеть откровенно забавляли. — Но думаю, что она пересядет. А скорее всего даже бросится мне на помощь, оставив тебя как дурачка сидеть в гордом одиночестве.

Сорен не ответил. По его скулам снова пошли белые пятна, однако провоцировать прямой конфликт непосредственно перед дуэлью он не решился.

Дно приближалось. Его «дыхание» становилось всё сильнее. Снизу кромка со зрителями превратилась в белое кольцо с одним тёмным пятном посередине — кресло Ильвары, рядом принцесса, на руках у принцессы Центурион. Барс смотрел вниз. Остальные, как мне кажется, смотрели на барса.

Плита коснулась дна с коротким стуком.

— Начинайте! — донёсся сверху голос Ильвары. — Снимайте ограничители!

Сказано это было не нам, потому что в ту же секунду из ближнего хода ударила первая волна холода.

Она прошла сквозь меня и ушла дальше, разбившись о стену котлована.

Сквозняк из распахнутой двери. Бодрит. Свежо. Не более того.

А вот наверху ждали другого. Ждали, что человек согнётся, схватится за грудь, побежит к плите. И когда ничего из этого не случилось, по ступеням прокатился недоумённый шумок, а в первом ряду кто-то громко объяснил остальным, что волна прошла мимо.

Зато крупица под нитью шевельнулась. Высший в трёх шагах, поводок с неё снимать было нельзя ни в коем случае, и на одну нить в свободном доступе у меня по-прежнему оставалось меньше.

Сорен стоял прямо. Даже плечами не повёл. Ну да, Высший.

— Холодно, человек? — участливо спросил он. — Ты скажи, если что. Я подожду.

Я его не слушал — анализировал происходящее.

На источник это похоже не было. В истоках стихия хоть и была крайне высокой концентрации, но вела себя мирно, позволяя безопасно расти даже самому бездарному единенному. Здесь же стихия была чистая, природная — злая и безжалостная.

Такая сломает и не заметит, и тренироваться в подобных местах без должной подготовки — занятие сомнительное.

Зато холода тут было столько, что ледяное дерево в сопряжении встряхнулось всеми иглами. Пёс у дверей мясной лавки, и тот держится приличнее.

Сродство с холодом у Сорена наверняка высокое, он Высший, и сидеть он тут собрался долго. Однако у меня тоже шестая грань. А еще есть воля. И просто сидеть будет бездарной тратой времени. Такой шанс упускать нельзя.

Отошёл от плиты к ближней стене, к самому устью хода, откуда тянуло сильнее всего.

— Умно, — одобрил Сорен мне в спину. — Уже смирился с поражением? Если хочешь быстрее проиграть, можешь не утруждать себя — просто скажи, что сдаешься.

Свита наверху одобрительно засвистела, поддерживая своего господина. Мда. Придурки они и у элариев придурки.

Опустился на лёд у самого устья, скрестил ноги и закрыл глаза.

Сверху донёсся смешок. За ним второй. Потом хохотнули уже в голос — человек продержался в Сердце Стужи всего полторы минуты и сел, а Сорен даже не вздрогнул. Кто побеждает, поймет даже ребенок.

Я приоткрыл один глаз. Первый ряд веселился на совесть: в меня тыкали пальцами, показывали странные, вероятно неприличные, жесты и подшучивали, мол, уже молится. При этом шутки были сказаны на моем языке, то есть адресат у них был вполне конкретный.

Принцесса стояла у самого кресла Ильвары, белее собственной накидки, и держала барса так, что казалось вот-вот его расплющит. Правда если бы Центу не понравилось, то терпеть бы он не стал, а значит все было хорошо.

Ильвара сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела мне в лицо. Сорен её, похоже, не занимал вовсе. Юмин стоял за её креслом и молчал. Разумеется.

Центурион на руках у принцессы поднял голову и уставился на первый ряд. Долго, не мигая. Там поперхнулись, и смеяться стали заметно тише.

Пусть. Я задвинул остатки смеха и ступени с лицами куда-то за стену, к соседской ругани, и занялся делом.

По привычке обвил нитью основание ледяного дерева. Поводок. Второй нитью потянулся в зев тоннеля, нащупал стихию и дёрнул на себя.

Пошла жадно. Воздух у Ариэллы, смерть у колонны в Тарнисе, теперь холод — стихия ринулась в сопряжение сама, и уговаривать ее не приходилось. К этому я уже привык.

Однако я совсем не был готов к тому, насколько холод окажется жестким.

Несмотря на высокую грань сродства, первая же порция силы легла на озеро коркой. Лёд затягивал сопряжение изнутри, по берегу и по стволу деревьев, и вместе с ним холодело у меня в груди. В самой середине, откуда расходится кровь.

Холод распространялся от сердца дальше по телу. Чувство было знакомо — такое происходит если стихия, которую ты собирался подчинить, была значительно сильнее тебя.

И правда, первородный холод. Думаю, даже элариев с их хваленым сопротивлением он пробивает как следует.

Ещё пара таких порций, и меня вынесут отсюда раньше Сорена. Ногами вперёд. Точнее, вынесли бы, если бы не воля.

Оценив обстановку, вооружился всеми свободными нитями. Одна гасила аномалию в источнике на случай резонанса, одна тянула стихию внутрь, а еще две ограничивали её распространение. Барьеры воли выросли вокруг озера, начисто отрезая его от остального сопряжения. Понеслась.

Держать буйство стихии даже всеми четырьмя нитями оказалось тяжело. В висках застучало. Но корка на озере треснула, поплыла и сошла, холод в груди отступил, а на его место пришло то, ради чего я сюда и спускался.

Родная стихия шла в озеро узкой струёй, без рывков, и с каждой порцией в груди теплело. Ледяное дерево распустило иглы и загудело. Голова опустела.

Кайф. Другого слова у меня не нашлось, да и не уверен, что оно требовалось.

Сколько это длилось, не знаю. Смех сверху отпал сам собой — я его попросту перестал пускать внутрь.

Вот только наслаждение не продлилось долго — ручей стал мелеть.

Сперва я не поверил и подтянул нить. Не может быть! Настолько жесткая стихия не может так резко иссякнуть.

Но нет — поток силы и правда мелел. Может, дуэль закончилась?

Открыл глаза.

Наверху стояла тишина. Хохотать было уже неудобно, а что говорить, никто пока не придумал. Свита в первом ряду вытянула шеи и смотрела вниз, только теперь на своего Высшего, а не на меня. Кто-то из Орн привстал. Принцесса так и стояла у кресла, барса она прижимала к груди обеими руками, и барс терпел. Ильвара, похоже, за всё это время даже позы не сменила. А Юмин за её креслом впервые за вечер шевельнулся: чуть наклонил голову набок.

Сорен теперь тоже сидел. В нескольких шагах, скрестив ноги, и смотрел в лёд перед собой. Синева на его лице выцвела до серого, дышал он ртом и часто. Иней лежал у него на рукавах, на ресницах, на голых запястьях, с которых он снял браслеты. Но до поражения ему оставалось далеко, это читалось по прямой осанке. Однако отпускать свои детские глупые шуточки он больше не мог.

Я снова закрыл глаза и пустил нить воли по дну, насколько та доставала.

Холод под нами был. Но там, откуда я тянул, его осталось меньше. Заметно меньше. Участок в десяток шагов вокруг устья выдохся, а соседние ходы дышали по-прежнему.

Так вот оно что. Интересная аномалия. В отличие от источника, который не мог закончиться, или колонны-накопителя, которая если кончалась, то вся и сразу, стихийная сила здесь как бы была распределена по секторам. Концентрация чудовищная, но лежит она участками, и участок, из которого я пил, теперь пуст.

Вывод из этого следовал простой, и он мне даже чем-то нравился. Сидеть здесь дальше можно. Только каждая порция, которую я вытяну, это ещё один кусок дна, где Сорену станет легче дышать. Какая тут тренировка. Я ему морозилку скручиваю, а сам упахиваюсь. Не пойдет.

Хотя, если подумать, эларии сидят в этой яме не первое столетие, а жила цела. Значит, участки со временем восстанавливаются. Вероятно, не за вечер, но восстанавливаются. Иначе Сердце выели бы до дна ещё деды Ильвары.

Только вот ели они его, надо думать, помаленьку. А если кто-нибудь наверху сообразит, чем именно человек тут занимался вместо терпения, разговор будет совсем другой.

Из ходов тянуло. И чем глубже, тем злее. Отлично.

Я поднялся и в последний раз посмотрел на Сорена. Тот открыл глаза, и на его лице медленно проступило непонимание. Человек встал. Человек должен идти к… лифту?..

— Куда? — просипел Сорен.

От голоса, которым он обещал уложить меня под воротами, остался один хрип.

— Проветриться.

Кто первым вышел, тот проиграл, так сказала принцесса. Я не выходил. Я спускался. Не думаю, что это можно расценивать, как проигрыш.

Я обошёл плиту и пошёл к устью, у которого только что сидел.

Сверху ахнули, в полсотни глоток, и в этом «ах» ясно слышалось: человек шагнул с крыши.

— Рей!

Голос принцессы. Я не обернулся.

Потом что-то коротко и звонко сказала Ильвара, на всю яму, и «ах» оборвался. Слов я уже не разобрал.

Шаг, и свет остался за спиной.

В ходе стало темно с первого шага, и мне это было безразлично. Нить чуяла холод сквозь лёд, и я шёл по ней вслепую, на ощупь: где холоднее, туда и надо. Глаза можно было не открывать вовсе.

Ход вёл вниз. Полого, потом слегка круче. Метров через двадцать сквозняк из форточки кончился, холод взялся за меня всерьёз, и я сел прямо там, где стоял.

Та же схема, только теперь уже без спешки. Стихия потрогала барьер, поскреблась, поискала щель, растеклась коркой по краю, наткнулась на преграду и втянулась в ручей. Всё по маслу.

Спустя какое-то время и этот участок выдохся, так что я встал и пошёл дальше.

Ещё двадцать метров, и всё то же самое, только холод теперь ломился в барьер гораздо жестче. Но пока еще терпимо.

Сел, отсёк, выпил, встал. Ещё двадцать.

Здесь в ход откуда-то сбоку подтягивало сквозняком, и порция шла рывками, будто шланг кто-то пережимал и отпускал. Ещё двадцать.

Лёд под ладонью, когда я садился, оказался шершавым: иней рос тут поверх гладкого слоя плотным ковром.

И так дальше, только холод с каждым участком делался злее, а сами участки насыщеннее силой и гораздо опаснее. Времени я не считал. Ходы ветвились, я раз за разом выбирал тот, откуда тянуло стихией сильнее.

Голосов сверху не было слышно давным давно. Только лёд похрустывал где-то в глубине.

Что там наверху решили, я не знал. Может, Ильвара уже объявила, что человек проиграл, и Сорен сидит сейчас на террасе рядом с принцессой, как и обещал. Может, наоборот, и его выносят к воротам. Узнаю, когда выберусь. А выбираться я собирался с седьмой гранью и никак иначе, пусть хоть весь совет ждёт у лифта.

Наконец я дошёл до места, где холод перестал приходить волнами.

Стихия стояла сплошняком, колодезной толщей, и первая порция пошла сама, без всякой нити. Ударила в барьер, и барьер загудел. В висках застучали молоты, во рту появился привкус железа. Каждая из четырёх нитей гудела по отдельности, сигналя о приближении к пределу. Если холод в котловане скрёбся в дверь, то этот выламывал её вместе с косяком.

Одна нить дрогнула, и корка тут же поползла по стволу дерева вверх. С трудом вернул её на место.

Голова трещала. Можно было отойти на двадцать метров назад, к участку помягче, и добрать там. Разумно и по уму.

Ага. Сейчас. Столько холода в одном месте я не найду больше нигде и никогда. Уходить от такого куска, потому что болит голова, это надо быть совсем уж тряпкой.

Терпи, Рей!

По губе скатилась тёплая капля. Слизнул. Железо. Терпимо.

А затем озеро в сопряжении вздрогнуло.

Вода поднялась и пошла на берег, подминая кромку, и в тот же миг ледяное дерево у воды раздалось: ствол вширь, иглы на ветвях вытянулись и заострились, крона сомкнулась над берегом, а под ледяной корой побежали новые светящиеся жилы. Это чувство я помнил по ночи у истока Ариэллы. Два раза подряд, без передышки.

Пятая ступень силы. Седьмая грань сродства со стихией. За один вечер, сидя на заднице в чужом холодильнике, без экстрактов и без источников.

Я просто какой-то мутант.

Обычному единённому такой шаг стоил бы десятков лет, и не факт, что хватило бы одной жизни. Фальк бы сейчас сказал что-нибудь злое и точное про Легион, который двадцать с лишним раз обнулял меня до нуля, чтобы я никогда до этого не дошёл.

Дошёл. Привет, Фальк.

И холод вокруг перестал трещать в голове. Он остался прежним, злым и неукротимым, только теперь он был мне впору. Чем выше по граням, тем сильнее между ними разрыв.

И седьмая грань позволяла мне чувствовать себя комфортно.

Непокорная волна силы, которая полчаса назад выламывала дверь, заходила в сопряжение, вытирала ноги и садилась у озера, куда ей скажут. Нагрузка с барьеров воли ушла, молоты в висках стихли.

Успех.

Да я готов был принцессу расцеловать! Даже если к их источнику света меня в итоге так и не пустят, я всё равно скажу ей спасибо. Дуэль оказалась крайне полезным подарком.

Открыл глаза.

Чернота.

Такая, что в ней пропадала собственная рука. Рубаха на спине промокла насквозь, руки подрагивали, а желудок напомнил, что ужин был давно. Очень давно.

Сколько я тут просидел? Час? Больше? Разошлись ли уже наверху, или еще ждут меня?

Ладно. На все беды у меня один и тот же ответ.

Пустил одну из нитей воли вперёд, вот только ожидаемого результата это не принесло. Не знаю почему, но сейчас я сидел на крохотном пятачке, из которого стихия была «выпита». Окружал же меня исключительно монотонный и слитный холод. Дорогу назад было не найти.

Сколько участков я прошёл? Двадцать? Тридцать? На каждом развилка, а указателей здесь не держат. Прекрасно.

Я сидел глубоко под чужим городом, в кромешной тьме, без еды, оружия, и главное — без малейшего понятия, в какой стороне находится выход.

Вот тебе и холодильник.

Уж чего чего, но заблудиться здесь я совсем не ожидал.