Три дня по линии, которую принцесса провела на моей карте пальцем, убедили меня в одном — чертить линию и ехать по ней — разные ремёсла. На бумаге маршрут выглядел просто, дуга на юг через две гряды. В жизни дуга обернулась чередой распадков, где «Рысёнок» то зарывался лыжами в рыхляк, то полз по насту боком.

Центурион дорогу переносил лучше меня. Барс занял пассажирскую скамью, свернулся посреди неё и покидал пост только ради еды. За месяцы в Вардисе он вымахал с добрую кошку, и в рукавицу, куда помещался прошлой зимой, теперь не влезла бы и его наглая морда. На кочках он приоткрывал один глаз и одаривал меня взглядом, полным укоризны. Мол, за что купил права, за то и езжай.

— Между прочим, тебя сюда никто не звал, — напомнил я ему в очередной раз.

Ноль внимания.

Упиралась линия в отметку у первой гряды. Сиврен. Дом принцессы. Дальше линия уходила на юг, к источнику, но туда меня должны были отвести за руку — чужие земли, чужие правила. Вряд ли местным понравится присутствие человека на их территории, даже с позволения важной персоны.

Подъём к первой гряде начался под вечер. Солнце цепляло зубцы хребта, тени в распадках налились синим, и на кромке гребня, там, где закат подсвечивал снег розовым, я разглядел силуэты.

Стоят. Не двигаются. Всего двенадцать.

Под каждым что-то большое и низкое, будто какие-то звери. Всадники, значит.

Сбросил ход, дал «Рысёнку» дойти до плешины без застругов и заглушил двигатель сам. Первым.

Одно дело, когда путника останавливают, и совсем другое, когда путник останавливается по собственной воле, а потом уже у него пытаются узнать, что он тут забыл. На гостеприимство я не особо надеялся.

До сих пор все эларии, которых я встречал лично, ходили пешком. Штурмовая группа в Дейморе шла на своих двоих, засада у пика Смерти лежала в сугробах. А тут дюжина верховых.

Патруль. Думаю ни кем иным этот отряд быть не мог.

Я выбрался из кабины, прикрыл дверцу, чтобы не выстужать барса, и встал у машины. Открыто, руки на виду, лицо доброжелательное. Ну, насколько умею.

Гребень пришёл в движение. Двенадцать силуэтов перевалили кромку и потекли вниз по склону, разворачиваясь на ходу широким полумесяцем. Снег под лапами зверей даже не скрипел.

Кольцо сомкнулось метрах в десяти, и я пустил нить воли работать. В сумерках глазами много не возьмёшь, а нити на сумерки плевать — двенадцать пятен живого тепла, под ними двенадцать покрупнее, а трое на левом краю стоят чуть впереди прочих.

Эти трое мне и не нравились. У крайнего по наручу пополз лёд, тонкой коркой наплывая на кисть.

Ездовые звери оказались барсами. Серо-дымчатые, размером с доброго быка. Сёдла низкие, почти лежачие, упряжь белая, под цвет одежд всадников.

Ближний всадник тронул зверя вперёд, остановился в трёх шагах и одним движением подбородка осадил тех, троих. Лёд с наруча убрался.

Молодой. Лицо гладкое, без единой морщины, в белых волосах ни следа инея, и двигался он резко, без стариковской экономии в суставах. Поверх белых одежд нагрудник голубоватого льда, такие же наручи.

Лёд у них тут явно вместо железа: доспех не мерцал и не таял, и выглядел более чем внушительно.

Взгляд цепкий и злой, как у человека, которого в конце смены выдернули на вызов.

— Человек? — процедил он с таким лицом, точно попала на зуб косточка. — Заблудился?

— Заметьте, не прячусь, — я кивнул на «Рысёнка». — Я в гости.

— В гости? — эларий попробовал слово на вкус, и вкус ему не понравился. — Имя.

— Рей.

По кольцу прокатилось шевеление. Едва заметное: кто-то переглянулся, у кого-то дрогнули поводья. Имя они знали. Старший прищурился и повёл по мне взглядом, ощупью, промахиваясь мимо чего-то, что рассчитывал нашарить.

— Докажи.

— Договаривались, что имени хватит.

— Мне не хватает.

Ну ещё бы. Я неторопливо, чтобы двенадцать пар глаз не приняли жест за фокус с ножом, вытащил из-за пазухи карту и развернул. Голубая линия, которую пальцем начертила принцесса, до сих пор отдавала холодом.

— Пойдет?

Старший спешился. Подошёл, тронул след пальцем и тут же отдёрнул руку, затряс кистью: прихватило до кости.

— След Высшей, — с его лица разом слетела половина злости. Осталась настороженность пополам с недоумением. — Хорошо. Я Тайлин, страж границы. При встрече нам велено тебя сопроводить.

Сложил карту и сунул за отворот куртки.

— Прекрасно. Сопровождайте.

— Не так, — Тайлин выпрямился. — Ты оставишь машину здесь. Сдашь оружие. Всё, до последнего ножа. Поедешь в санях позади моего барса, под присмотром. Людей на нашей земле не любят, человек, и я первый в этом списке. Велено доставить тебя живым. Про удобства уговора не было.

Вот и начались проблемы. Я уже прикидывал, с какой стороны заходить в этот торг, когда за спиной скрипнула дверца.

Скрип когтей по железу, мягкий стук о снег. Центурион, недовольный тем, что его бросили одного в остывающей кабине, соизволил выйти к народу. Барс зевнул во всю розовую пасть, встряхнулся и одним прыжком оказался у меня на плече, откуда перетёк за пазуху на законное место. Снаружи осталась одна голова, разглядывающая собравшихся без всякого одобрения.

Тишина изменилась.

Ближний ездовой зверь потянул носом. А потом лёг. Просто сложился в снег, прижав голову к передним лапам, и упряжь звякнула о наст. Секундой позже лёг второй. Третий сполз в поклон вместе со всадником, который не успел соскочить и теперь неловко выпутывался из низкого седла. По кольцу, слева направо, прокатилось общее движение вниз, и через пару вдохов все двенадцать зверей лежали мордами в снег.

Стоять остались только эларии. Однако судя по лицам, они бы сейчас предпочли тоже куда-нибудь лечь.

Тайлин смотрел на Центуриона не отрываясь. Синева его лица выцветала на глазах, добираясь до оттенка снятого молока. Губы шевельнулись, но наружу ничего не вышло. Со второй попытки получилось лучше:

— Королевский… — он сглотнул. — Откуда у человека королевский барс?

— Подарили, — не соврал я.

Слово упало в тишину, как кирпич в колодец. Кто-то из задних рядов издал звук, подозрительно похожий на икоту. Тайлин зацепился взглядом за ошейник, за чужой герб на нём, и последняя опора в его картине мира уехала куда-то вбок.

Центурион, оценив всеобщее внимание, распушился и заурчал.

Страж границы перевёл взгляд с барса на меня, потом обратно, глухо скомандовал своим поднимать зверей. Те вставали неохотно, только после рывка упряжи, и один так и остался лежать, пока хозяин не дёрнул повод дважды.

— Машину можешь оставить себе, — голос звучал так, будто каждое слово стоило ему зуба.

— И оружие.

Тайлин помолчал. Посмотрел на белую голову, торчащую из моей куртки. Ещё помолчал.

— И оружие, — выдавил он наконец. — Мы сопроводим тебя до Сиврена.

— Так бы сразу, — расцвел в улыбке я.

До седла Тайлин шёл медленно и ставил ноги так, точно под настом пряталась полынья. Взялся за упряжь, постоял. Оглянулся на «Рысёнка», на белую голову. В нём боролись два стража границы: один требовал держаться от странного человека подальше, второй орал, что такое нельзя выпускать из поля зрения ни на секунду.

Второй победил.

— Я поеду с тобой, — объявил Тайлин, отпуская упряжь. — В машине. Так… спокойнее.

Кому именно спокойнее, он уточнять не стал. Я гостеприимно распахнул дверцу:

— Только скамья занята. Барс не подвинется.

— Я постою.

Гребень взяли уже в темноте, по следу барсов, и скатились в карман между грядами, где ветер ходил поверху и вниз не доставал. Патруль рассыпался по кромкам так буднично, что стало ясно: место у них штатное, хоженое.

Костров эларии не жгли: расседлали зверей, сбились по двое-трое и застыли в снегу белыми кучами, неотличимыми от сугробов. Холод им был безразличен, а еда, судя по всему, полагалась холодная.

Ну а я развёл костёр. Большой, в две руки, из дров, которые грузил ещё в Вардисе, потому что в этих ямах жечь нечего. Нанизал на прут полосы вяленого мяса, вытащил из кузова ящик, устроился на нём и стал ждать, пока жир зашипит и закапает в угли. Запах пошёл гулять по всему карману.

Провокация? Разумеется. За целый день пути Тайлин выдавил из себя полтора слова, всё больше сверлил взглядом то меня, то Центуриона. Так дела не делаются. Мне нужен был разговорчивый эларий, а разговорчивости лучше всего способствуют огонь и еда. Ну и лёгкое чувство культурного превосходства.

Центурион спрыгнул в снег и уселся у огня с видом главного дегустатора. Первая полоса ушла ему.

Тайлин продержался минут десять. Потом отделился от своих, подошёл и встал по ту сторону костра, всем видом показывая, что оказался тут случайно.

— Садись, — я подпихнул ногой второй ящик. — Мясо будет через минуту.

— Мы не приветствуем жареную пищу.

— А я приветствую. И барс тоже. Считай это культурным обменом.

Тайлин сел. На корточки, на своей стороне костра, но сел. Отсветы легли на синюю кожу.

— Далеко до Сиврена?

— К завтрашним сумеркам будем.

— И как оно там? Я, признаться, эларийских городов не видел. Живых, во всяком случае.

Слово «живых» Тайлин отследил, и по лицу пробежала тень. Развивать не стал.

— Увидишь.

— Слушай, страж, — я перевернул прут. — Мы с тобой завтра приедем в город, где меня будет разглядывать каждый второй. Я пойму, если наступлю кому-нибудь на больное место. Знать бы заранее, где эти места лежат. Тебе же спокойнее.

Аргумент про «спокойнее» попал в цель: за день Тайлин так сроднился с этим словом, что спорить с ним уже не мог.

— Что рассказывать?

— Ну, к примеру. У людей король, Высоты, фамильные. А у вас кто в Сиврене главный?

— Никто, — Тайлин глянул на меня как на дитё малое. — Короны нет. Сиврен держит дом Иглис.

— А соседи?

— К закату земли дома Орн. У Белых колодцев сидит дом Сайрит, — он поворошил снег носком сапога. — У каждого дома свои старшие, свои земли, свои дозоры и свои Высшие. Когда вопрос касается всех, Высшие домов собираются на совет. Совет решил, совет ответил. Больше над нами никого.

Вот, значит, как. Я мысленно вернулся на полгода назад, к клетке на дейморской площади, где допытывался у всех подряд, кто такие Высшие. Королевская семья, надменная верхушка? Мимо. Каждый дом растит своих, и эти свои сходятся договариваться. Стол переговоров. Или грызня равных, это уж как посмотреть.

— А Высшим как становятся? По праву рождения?

— Высшими рождаются, — отрезал Тайлин. И, помедлив, добавил тише: — Редко.

Сходится. То же самое говорила принцесса той ночью у клетки, только тогда это были её слова, а теперь их подтвердил посторонний служака, которому врать мне незачем. То-то они положили целый штурмовой отряд, вытаскивая её из Деймора.

— Слышал, города у вас под землей?

— Верх для ветра, низ для жизни, — он пожал плечами, мол, очевидные вещи. — Наверху только ворота и дозоры. Тепло и вода внизу. Сады тоже.

Сады. Под землёй, посреди Нижних земель, где наверху птицы на лету мёрзнут. Я покосился на белые фигуры на кромках. Похоже, за годы соседства человечество умудрилось не выяснить о соседях ничего. Либо же информацию целенаправленно скрывали.

Мясо дошло. Я протянул прут через костёр:

— Держи. Культурный обмен, помнишь?

Тайлин глянул на мясо. Потом на Центуриона, доедающего вторую полосу. Взял. Понюхал с большой осторожностью, откусил.

Прожевал. Замер, а потом откусил ещё раз.

— Ну как?

— Жареное, — сообщил страж границы с набитым ртом и потянулся к пруту снова.

У костра мы просидели ещё долго. Про источник света Тайлин говорить отказался наотрез, коротко и с каменным лицом. Зато про барсов и дозорные тропы, про шквальников, которых в этом году развелось сверх меры, рассказывал охотно, а под конец даже перестал называть меня «человек» через слово.

Ночью я спал в кабине, Центурион на скамье, а Тайлин так и простоял до рассвета у машины.

Сиврен прятался до последнего.

Весь следующий день мы шли ущельями. Я высматривал впереди хоть что-то похожее на город: стены, башни, дым. Ущелье сужалось, борта росли, и я уже прикидывал, не ведут ли нас в тупик, когда скальный коридор вильнул в последний раз и выплюнул «Рысёнка» на круглую площадку, зажатую отвесными стенами. Закат к тому времени добрался до верхней кромки и вызолотил её. К сумеркам, как и обещал Тайлин.

И вот тут выяснилось, что мы уже в городе. Минут пять как.

Дозорные площадки, которые я принимал за наплывы льда, глядели на нас сверху со всех сторон. В стенах чернели прорези, из прорезей смотрели. А впереди борта ущелья сходились гигантской аркой, под которой площадка широким пандусом уходила вниз, под гору. Из этой глотки тянуло тёплым воздухом, и на кромке пандуса, там, где кончался снег, зеленел мох.

— Дальше машине хода нет, — Тайлин выбрался наружу. — Ставь тут. Никто её не тронет, дозор у ворот круглые сутки.

Спорить я не стал: пропихивать воздушный винт по узким кишкам под землёй затея так себе. «Рысёнка» я загнал под скальный козырёк, пояс с клинками оставил на себе, карту переложил поглубже.

Патруль тем временем растёкся: десяток всадников свернул куда-то вбок, к стойлам, откуда пахло сеном и зверьём, и со мной остался один Тайлин.

У арки шла склока. Двое элариев орали друг на друга над перевёрнутыми санями, вокруг которых рассыпались белёсые корзины.

— Я тебе говорил его не запрягать! Говорил или нет? Он же ещё совсем маленький!

— Ты мне за корзины ответишь, умник, а не за маленького своего!

Барс-подросток, из-за которого всё и вышло, виновато жался тут же. Обычная воротная ругань, я такой наслушался в Дейморе на годы вперёд. Даже теплее на душе стало: хоть что-то у нас общее.

Потом они нас заметили.

Крик оборвался на полуслове. Молодой застыл с раскрытым ртом и поднятой рукой, словно скульптура. Старший медленно повернулся всем корпусом, и корзина выпала у него из рук.

— Не задерживайся, — процедил Тайлин. — Дальше хуже будет.

Он оказался прав.

Пандус развернулся в пещерный проспект, и у меня в голове что-то тихо крякнуло, пытаясь уложить увиденное в привычные рамки. Свод уходил вверх метров на сорок и светился белым, без единого тёмного пятна. Откуда свет, я так и не разобрал: то ли сам камень, то ли что-то в нём.

Вдоль проспекта ярусами поднимались террасы с домами, вырезанными прямо в скале, между ярусами по каменным желобам бежала парящая вода. А внизу, вдоль дороги, росли деревья. Настоящие, с листвой. Деревьев я насмотрелся ещё в столице, только там они стояли под небом, а тут крона спокойно зеленела под каменным сводом.

На меня пялились с тем же выражением, с каким я разглядывал их кроны. Улица замолкала перед нами волной: кто-то невидимый вёл ладонью по кварталу и гасил звук. Матери сгребали детей. Торговец у лотка с ледяными брусками замер с гирей в руке. Только звери вели себя однозначно: каждый встречный барс, от седых ветеранов до котят, укладывался в поклон, стоило Центуриону высунуть нос.

Шёпот полз за нами позёмкой. Слов я не разбирал, но одно повторялось чаще прочих, короткое и шипящее. Спросить перевод было не у кого: Тайлин шагал рядом с лицом человека, конвоирующего бочку с порохом через праздничную ярмарку.

Юмин ждал нас на площади у развилки проспекта. Я узнал его шагов за сто: такую гору белых волос и синей кожи поди с кем-нибудь перепутай. Старик стоял неподвижно, сложив руки, и толпа обтекала его по широкой дуге.

Внутри у меня привычно дёрнулось, и я так же привычно придавил отклик нитью, как затягивают ослабшую гайку. Крупица в его сопряжении тянулась к моей, моя тянулась к нему, и знать об этом ему было совершенно незачем.

— Человек, — проскрежетал Юмин вместо приветствия.

— Дедуля, — в тон отозвался я. — Рад видеть в добром здравии.

По толпе зашелестело. Тайлин рядом поперхнулся. Юмин долго смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах цвета глубокого льда что-то шевельнулось. Клянусь, у кого-нибудь попроще я назвал бы это весельем.

— Всё такой же наглый.

— Работаю над собой. Пока безуспешно.

— Идём. Она ждёт.

Тайлин сдал меня с рук на руки с плохо скрываемым облегчением, но, уходя, всё-таки обернулся и кивнул. По-человечески. Растёт страж.

Юмин вёл меня вниз, из зала в зал, и каждый следующий уходил глубже предыдущего. Город делался зеленее и теплее, куртку я в итоге расстегнул, и Центуриону пришлось переползти на плечо. Шли молча: старик вопросов не задавал, а я решил приберечь свои для хозяйки. Только раз, у длинной галереи, где своды подпирали статуи в белых одеждах, Юмин обронил, не поворачивая головы:

— Что бы тебе тут ни сказали, человек, помни: слово, данное тебе, дал наш дом. Но не всем домам это понравилось.

Я успел прожевать эту фразу раз пять, пока галерея не кончилась. Привкус у неё был так себе.

Дом стоял на нижнем ярусе, у самой воды: широкий, вросший в скалу, с террасой над каналом. На террасе, среди зелени, спиной к нам стояла принцесса.

В клетке на дейморской площади она была скелетом в тряпье. У пика Смерти королевская порода уже брала своё. А сейчас, дома, в белой накидке, с волосами до пояса, отливающими синевой в свете сводов, она выглядела так, что делалось понятно: вот ради таких лиц дома и кладут штурмовые отряды, не торгуясь.

— А я уж думала, заблудился, — принцесса обернулась.

— Твой маршрут вел через все окрестные ямы. Прямых дорог у вас не рисуют?

— Прямыми дорогами у нас ходят враги, — она улыбнулась одними уголками губ. — Гостей водят так, чтоб было на что посмотреть.

Центурион спрыгнул с плеча на террасу, потянулся и снизошёл: подошёл к принцессе и позволил один раз почесать себя за ухом. После чего вернулся ко мне с гордым видом дипломата, исполнившего тягостный протокол.

— В прошлый раз он на тебя шипел, — заметил я.

— В прошлый раз я сидела в клетке и воняла, — сухо сказала принцесса, но пальцы, которыми она чесала барса, выдали её с головой. — Проходи, Рей. Ужин, отдых, всё будет. Разговор тоже будет.

— Начнём с разговора.

— Начнём с ужина. Ты трое суток жевал вяленое мясо, а приятного в этом мало.

— Твой дядя по дороге обронил занятную вещь, — я остался стоять, где стоял. Стоило сразу кое что прояснить. — Про то, что не все дома приветствуют нашу сделку. Я прошёл через две гряды не за ужином, принцесса. Мы договаривались об источнике. Надеюсь, всё в силе?

На слове «принцесса» она поморщилась, как от сквозняка. Имени её я так и не узнал: спросить было некогда, потом стало не у кого, а теперь, похоже, совсем не время.

Она посмотрела на Юмина. Старик едва заметно качнул головой, мол, сама. Принцесса вздохнула.

— С источником сложности.

— Какие ещё сложности?

— Источник света лежит за пределами земель нашего дома. Идти к нему через чужие владения. Совет Высших такие вещи согласовывает, наш дом своё слово сказал. За тебя. А дом Сайрит сказал против. Незнакомый человек на землях элариев, свободно, с оружием… — её передёрнуло. — Сайриты подняли старые законы. Пока совет не решит, к источнику тебе дороги нет. А совет, Рей, может решать очень, очень долго.

— И предупредить меня было никак?

— Всё завертелось лишь позавчера, после того как Сайриты каким-то образом про тебя прознали. В противном случае в город бы тебя не приводили — мои подчиненные напрямую бы добросили до источника, а ты никому бы не мозолил глаза.

Дом Сайрит. У Белых колодцев. Это же на восход отсюда, если карта не врёт, и оттуда до моих стен ближе, чем от Кельдора.

Интересно, не отсюда ли на Вардис дуло, а?

Убил бы. Жаль, пока не знаю кого.