Приручение зверя.

Сентябрь 1996 года. Московская область. Город Подольск. Двор общежития.

Два здоровенных корпуса общежития, соединённые одноэтажным переходом и бывшей столовой, на крыше которой сменили вывеску на «Кафе», встретили нас предутренней тишиной и темными окнами. Мы выкарабкались из теснины «Запорожца» и двинулись в корпусу, в котором живёт Галя. Мимо вахтёра мы прошли легко, дед в сторожке, за небольшим окошком лишь смерил нашу компанию сонным взглядом и задернул шторку, собираясь дальше досыпать. Ну, ну а что может быть подозрительного в компании трёх парней и девицы в голубом дождевике? Тем более, что один из парней был в милицейской форме, что сразу повышало степень доверия к нашей делегации. Дверь в комнату Галины отказалась не заперта, свет не горел, а в комнате повсюду валялись женские вещи, что навевало мысли об небрежном обыске или поспешных сборах.

— Где Галя? — Давид встряхнул девчонку, так, что у нее громко лязгнули зубы, но она не испугалась, а оскалилась Левину в лицо: — А откуда я знаю? Может с любовником укатила в Ялту? Она сейчас при деньгах, и ментяра дешевый ей никуда не уперся.

Честно говоря, я немного охреневал от такого изменения характера Наташи. В Городе она вела себя, как обычная девчонка, приехала с группой коммунаров, ничем не выделялась в худшую сторону. На моем картофельном поле работала, как и все, а тут такое преображение? Или она совсем не та, за кого себя выдает, а с коммунарами в Сибирь укатила, чтобы спрятаться на время? Ну, в принципе, как рабочая версия, принимается, у меня знакомая двадцать лет от Российского правосудия в Европе пряталась, была образцовой домохозяйкой и материю, пока не приехала на Родину вступать в наследство за покойными родителями.

Обозленный Давид чуть не придушил дерзкую девицу, но я его остановил, повиснув на руках:

— Давид, ну не здесь же и не в этой комнате. Сейчас соседи набегут, а нам это надо? Отъедем в укромное место и поговорим с барышней, кто и куда уехал…

Вышли из здания в том-же порядке (вахтер в окошке отсутствовал) и двинулись к «Запорожцу», когда я увидел знакомую спортивную машину, стоявшую у входа в соседний корпус общежития.

— Подождите, я сейчас вернусь. — я зашел в покинутый нами корпус общежития и постучал в окошко вахтера.

— Не стучи! Сейчас милицию вызову. — раздался недовольный голос из глубины сторожки.

— Товарищ, подскажите, а что за скотина ставит свою спортивную машину прямо у крыльца общежития, проходить жильцам же неудобно.

— Я в машинах не разбираюсь, какая из них спортивная не знаю…

— Ну такая низкая, что ревет громче всех. — «правильный пацан» из Подольска, заимев такую «тачку» просто был обязан поколдовать с глушителем.

— А, тогда знаю… — старик хотел даже сплюнуть от злости, но воздержался: — Это Максимка, по кличке Братишка, а фамилия его Братов. Сволочь первостатейная, со своими дружками никому покоя здесь не дают. Вот это его автомобиль, у нас второго такого во дворе нету. А живет он на четвертом этаже того корпуса, окна на ту сторону выходят, а номер комнаты у него четыреста двенадцатая.

Сторож покопался в какой-то тетрадке и удовлетворённо кивнул сам себе:

— Память то работает, четыреста двенадцатая.

— Спасибо, отец, завтра позвоню вашему участковому, пусть разберется с этим Максимкой…

— Да ты хоть зазвонись. — с досадой взмахнул рукой дед: — Наш участковый келдырит второй месяц, ему дела, вообще ни о чем, нет. Уже и звонили, и писали, а потом у жалобщиков разные неприятности начинаются, ты это имей в виду. В лучшем случае в больнице на месяц окажешься и сразу о своих претензиях к Братишке забудешь.

— Ладно, разберемся. — я кивнул охраннику и вышел на улицу, откуда и повел свой маленький отряд в сторону дальнего корпуса общежития. Здесь в фойе никого не было, а окно в комнату охраны было заколочено куском фанеры. Мы, стараясь не шуметь, поднялись на четвертый этаж и подошли к двери нужной комнаты. Общежитие жило своей, простой и иногда, не праведной жизнью. Где-то орала музыка, где- то пели хором неслаженным секстетом, где-то просто орали — никому не было дела до нас, молча поднимавшихся по узкой лестницы. Сверху, с площадки пятого этажа вниз, между перилами, пролетел яркой кометой, не затушенный окурок, и кто-то тяжело потопал по коридору, шаркая нетвердыми ногами и невнятно матерясь.

Входную дверь нужной нам комнаты Давид выбил одним ударом своего гигантского ботинка, и мы шагнули в прокуренную атмосферу комнаты, в центе которой, за столом, сидели трое парней и пили водку под нехитрую закуску, что-то типа кильки в томате и какой-то колбасы. А на кровати, возле дальней стенки, молча и отвернувшись к стене, лежала голая девушка. Побитая, поцарапанная и похожая на Галю.

В драку кинулись все одновременно, молча и дружно. Но у нас было неоспоримое преимущество — мы были обутыми, а наши противники — босыми, облаченными в разноцветные трусы.

Дрались чутко, не как менты и жулики, а как два племени дикарей, убивающих своих противников за еду и женщин, дико, свирепо и забыв о требовании закона, обязывающие наносить подозреваемым наименьший вред.

Своего противника, который бросился на меня, сжимая в руке гнутую алюминиевую вилку, которой он меня пытался несколько раз ткнуть в лицо, я заставил отпрянуть парой взмахов ноги, после чего, без затей, шагнул вперед и прямым ударом ноги в грудь, отбросил парня на стол, после чего пнул его по руке с вилкой, отчего вилка со звоном улетела в сторону, а рука повисла. Я снова шагнул вперед, намереваясь разбить дураку голову, но он. встретившись со мной взглядом, рыбкой нырнул по кровать, на которой еще несколько секунд назад лежала, свернувшись калачиком, Галя.

Драка закончилась резко, неожиданно и страшно. Противник Брагина запрыгнул ему на спину и, плотно обхватив Витьку ногами, попытался выдавить нашему приятелю глаза, а Брагин, отчаянно визжа, бился спиной о стену, пытаясь сбросить врага, в какой-то момент он сместился к подоконнику, и шагнув назад, насадил ногу своего противника на длинный шток запорного вентиля, навинченного на трубу отопления. Противник Виктора взвизгнул от боли, схватился за поврежденное бедро и в этот момент Брагин снова резко шагнул назад.

По инерции парня мотнуло в распахнутое окно, рука его ухватилась за створку окна, Брагин почувствовав близкое спасение. Снова шагнул вперед, а потом — резко назад. Створка окна не выдержала веся повисшего на весу тела, шурупы с треском вывернулись из сгнившей рамы и, противник Брагина, отпустив ненадежную створку окна, повисшую за окном на одной петле, попытался снова ухватиться за шею Брагина, но не успел, поймав лишь воздух, и мелькнув грязными пятками, противник Брагина вылетел из окна, чтобы через секунду встретиться с землей, только четырьмя этажами ниже.

Я выглянул в окно — тело, черной кляксой, распласталось на замусоренном газоне и признаков жизни не подавало. Ухватив с кровати застиранное вафельное полотенце, и, намотав его на руку, я вдернул створку окна на место, чтобы не было видно с улицы, и оглядел место побоища. А оглядеть было что.

Все наши враги, кроме притихшего под кроватью моего противника, лежали на полу в комнате без движения и, кажется, без признаков жизни. У Наташи из глаза торчала длинная заостренная щепка, а парень, дравшийся в Левиным имел странно вывернутую шею, которую, присевший над ним Давид пытался повернуть на место.

— Бля! Бля! — я оглядел соратников, над головами которых, казалось, появились циферки предстоящих им тюремных сроков, после чего, схватив со стола коробок со спичками, шагнул к выключателю и погасил в комнате электрическое освещение.

— Тихо все будьте! — зашипел я, потом шагнул к кровати, под которой шумно дышал мой противник, осторожно опустился на колени и чиркнул спичкой о коробок.

— Тебя как зовут? — в колышущемся пламени спички сморщенное лицо парня выглядело, как лицо старика.

— Мм-максим.

— Вылезай из-под кровати, Максим.

Парень отрицательно замотал головой и попытался еще сильнее вжаться в стену.

— Вылезай, ты мне живой пока нужен.

— Отвали от меня, идите отсюда, я никому не скажу, что вас видел…

— Ну ты дурак. — искренне восхитился я: — Я сейчас скажу своему братке, и он тебе тоже шею свернет. Правда, твоему дружбану он голосу отвернул нечаянно, но, ради тебя расстарается. А кровать мы сейчас просто поднимем и перенесем в сторону, чтобы она не мешала. Я тебе серьезно говорю, ты мне нужен. Деньги любишь?

— А кто-же их не любит? — парень на мгновение бросил взгляд на кучу тряпья в углу, но мне этого хватило. Буркнув «Никуда не уходи», я выбросил огарок спички в окно и следующую спичку зажег уже над этой кучей, где под мятым платьем и прочим женским бельем, видимо, сорванным с Гали, лежал пакет с долларами.

— Одевайся, быстро, и это, видимо твое… — стараясь не ступить в лужу крови, что натекла из Натальи, я сунул одежду и пакет Галине, стоящей тут-же, с наброшенной на плечи простыней, после чего вернулся к своему «питомцу»: — Вылезай, даю тебе три секунды, иначе.

Максим вылез на второй.

— Тоже одевайся. — я кинул парню чьи-то шорты и футболку, валявшиеся на полу: — Где ключи от твоей машины?

Максим сначала дернулся, но потом показал на вбитый в стену гвоздь, на котором висело искомое.

— Так, все выходим и идем вниз… — я шагнул к прыгавшему на одной ноге Максиму, что пытался натянуть шорты, и тот испуганно замер, как цапля:

— Выведешь нас черным ходом, чтобы никто не видел. Парни поедут на твоей машине, отвезешь, куда скажут, и не бойся — ты мне нужен, войдешь с нами в адрес, возьмёшь деньги, тебе будет достаточно.

Поедете с ним, на улицу Строителей, я приеду чуть позже. И этот мне правда, нужен живой. — эти слова предназначались уже Давиду и он, бросив взгляд на Галю, которая натягивала платье, отвернувшись к стене, кивнул и, шагнув к Максиму, подтолкнул его к выходу так убедительно, что тот выбежал из комнаты, держа в руках какие-то босоножки.

Я сдернул с трупа Наташки трусы и, наступив на подол, через полотенце, порвал ее юбку снизу, потом рванул блузку, выдернул из глаза кусок дерева и, через полотенце, сунул его в руку парню со сломанной шеей, после чего вылил на него остатки водки из початой бутылки, стоящей на столе, и мотнул головой в сторону выхода:

— Пошли, Галя. Деньги не забудь.

Под окнами уже раздавались чьи-то возбужденные голоса — было наивно полагать, что хлопок тела о землю, в ночной тишине, никто не услышит. Скоро свидетели опознают труп, выяснят в какой он жил или бывал комнате, и сюда придут менты или жильцы. Надеюсь, что у человека, который будет писать сочинение на тему «Все умерли», хватит воображения написать отказной материал, что на тему попытки изнасилования Наташи и взаимного убийства насильников, которое удовлетворит местную прокуратуру. А если останутся вопросы, то я подброшу им еще информации, только, чуть позже. Не знаю, откуда в будущем следственный комитет брал доказательства, с помощью которых раскрывал убийства через двадцать пять лет, но надеюсь, что добрый стакан водки, вылитый на покойника, смоет все следы ДНК Давида с тела его противника и за ним никогда не придут.

Схема общежития была типичной, поэтому я безошибочно вывел Галину из корпуса через черный ход, вот только там уже собралась большая толпа, сгрудившаяся вокруг «прыгуна». Люди были поглощены редким зрелищем, и на нашу парочку, прошедшую буквально в десятке метров от собравшихся, никто не обратил внимания.

«Запорожец» наш стоял на том-же месте, а вот спортивной машины Максима уже не было. Интересно, как они втроем залезли в тесный салон заниженного автомобиля, учитывая габариты Левина?

Всю дорогу до Москвы Галя молчала, но, стоило нам пересечь МКАД, она потребовала, чтобы я отвез ее домой.

— Нет, тебя я отвезу в больницу женскую, чтобы тебя там проверили, а завтра заберу…

— ОТВЕЗИ МЕНЯ ДОМОЙ!!! — у Гали началась истерика. Она забила кулаками по пластику панели, потом попыталась выпрыгнуть на ходу. Пришлось срочно тормозить и отвесить ей звонкую оплеуху. Отчего она замолчала, лишь схватилась за щеку и потрясенно смотрела на меня.

— Заткнись и слушай. — меня разрывала изнутри ярость, но я вцепился в руль и говорил нарочито медленно и тихо: — Я не собираюсь тебя уговаривать или удерживать. Ты взрослая, самостоятельная девушка и можешь валить на хрен отсюда, но только твоя самонадеянная самостоятельность уже привела тебя сюда. Я тебя сегодня отвезу только в больницу, тебя надо осмотреть и взять анализы. Ты должна назваться другим именем, дать другой адрес, ментам, когда они приедут, а они приедут, скажешь, что случившиеся с тобой является твоим личным делом, и они с удовольствием не будут задавать лишних вопросов. Вот только им ты должна назвать данные реального человека, желательно, не живущего в Москве и в Московской области. Да, хотя бы Ириной назовись…

— Какой Ириной?

— Моей Ириной. — отрезал я: — Данные ее запоминай.

Почти час мы ждали карету «Скорой медицинской помощи». Возможно, быстрее было довести Галю до ближайшей «женской» больницы и оставить возле приемного отделения, но я помнил истории, когда таких, самостоятельно добравшихся, медики отказывались осматривать и принимать и людям приходилось вызывать «скорую» из ближайшего телефона автомата. ИЗ пакета с долларами Гале я дал только пят бумажек по сто американских рублей в каждой. Жизнь показала, что с большими сумами она не умеет обращаться, а пяти сотен долларов ей за глаза хватит, чтобы дать врачам для быстрого и полного обследования.

А потом я целый час слушал историю, прерываемую слезами и истериками, как Наташка, пришедшая в гости к подружке, залезла в вещи Гали, пока та ходила за водой, чтобы напоить гостью чаем, в общий на этаже санузел, как через час после ухода подружки к ней вломились Максим со своими друзьями, и как Наташа лично прижигала ее горящей сигаретой, требуя рассказать, откуда у Гали появилось столько денег. Судя по всему, Галю не только жестко допрашивали, но подробности я не спрашивал, а она нашла в себе силы вовремя замолчать, зато перешла к обвинениям в мой адрес:

— И этому ублюдку Максиму ты собрался денег дать?

— Но я же пообещал ему…

— Ты такой же ублюдок, Громов, как и эти… Эти подонки! Высади меня здесь!

— Хватит орать, вон больница. Завтра приеду, и ты решишь, останешься в больнице или со мной уедешь. И завтра я расскажу тебе про Максима, а ты сама дальше будешь решать…

— Что решать? — Галя хотело хлопнуть дверью несчастного «Запорожца», но последние слова ее заинтересовали.

— Галя, все завтра, сегодня некогда.

Москва. Улица Строителей.

Слава Богу, во двор интересующего меня дома приметная спортивная машина Максима не заехала, пристроилась за небольшим пыльным кустиком возле угла дома.

— Так, это не годиться. — я скептически посмотрел на вылезающего из-за руля Максима: — Виктор, снимай с себя форму и отдай Максиму.

Какой жуткий шквал негатива обрушился на меня после этих слов? Максим, немного осмелевший, приглушенным голосом орал, что он в жизни не наденет поганые ментовские шмотки, одеть их — значит, на всю оставшуюся жизнь офоршмачиться, да ни один порядочный пацан, да никогда…

Доводы Брагина, что он после этого чмошника форму, которую еще носить и носить по срокам носки, не оденет — я даже не стал его слушать, так как был готов подписаться, под каждым словом своего приятеля.

— Короче, времени уговаривать вас нет, каждая минута на счету. Либо делаете, что я сказал, либо мы идем за деньгами с Давидом вместе. Унесем меньше, чем там есть, но вот таких криков я не потерплю. Давайте, десять секунд — решайте, вы с нами или разбег?

Брагин сплюнул рядом с носком моего ботинка, после чего стыдливо спрятался за машиной, где начал раздеваться, поинтересовавшись у Максима, не сифилисный ли он, с величайшим омерзением натянул на себя несвежие шорты и футболку жулика.

— А ты, Максим, отучайся по блатному разговоры разговаривать. Знаешь, сколько на твою голову выйдет? Не меньше миллиона, и это в долларах США. Люби с такими деньгами не общаются матом, а разговаривают на русском языке. Давай, пошевеливайся. — я кинул в лицо Максима ворох формы, и он его поймал, после чего, вздыхая практически, как Брагин, натянул на себя форменную рубашку с погонами старшего лейтенанта милиции.