Маньяк внизу каменного колодца медленно подошёл к кукле. Снова воровато огляделся по сторонам, помедлил, протягивая руку. На его лице отражалось смятение, когда он всё-таки поднял её. Он вертел пластмассовую игрушку в руках, силясь что-то понять. Но логика происходящего полностью ускользала от него.

В это время я смотрел на него с края обрыва, присев возле заранее намеченной глыбы. Она была не самой крупной, зато имела удачную, почти круглую форму. Я приметил её и сам этот скальный колодец ещё днём, во время нашей ознакомительной прогулки. Потом, когда Паша и Михалыч уехали, пришёл сюда. Мест на Демерджи хватало, но это подходило больше других. Глыба изначально плотно сидела в завале, зажатая другими камнями, но я потрудился и освободил её. Потом подкатил к краю и аккуратно подпёр мелкими булыжниками, чтобы она не ухнула вниз раньше времени.

Для этой работы мне понадобился тяжёлый стальной лом. Его, как и тогда, при ликвидации Чикатило, пришлось «одолжить» в одном из сараев на окраине села. Протащить этот инструмент на гору так, чтобы никто этого не заметил, оказалось задачей непростой, но я справился.

Теперь всё было готово. Тот, кому предназначалась выбранная глыба, стоял точно в центре каменного стакана.

— Вперёд, — шепнул я так тихо, что и сам едва это услышал.

Поднявшись во весь рост, я упёрся ломом под основание глыбы. Ткач, видимо, что-то почувствовал. Он резко вскинул голову и заметил моё движение на фоне темнеющего неба. В его глазах мгновенно вспыхнуло понимание. Отбросив куклу, он со всех ног бросился к узкому выходу из колодца. Но было поздно. Убежать из этого каменного мешка ему было не суждено.

Я налёг на рычаг. Глыба вышла из своего «гнезда» и с нарастающим грохотом устремилась вниз по почти отвесной круче. Она увлекала за собой мелкую крошку и пыль. Огромный камень прокрутился в воздухе — и настиг маньяка у самого выхода.

Грохот затих, оставив после себя лишь облако сухой пыли и запах кремня. Даже сверху было понятно, что дело сделано — серийный убийца Сергей Ткач был уничтожен.

Обходной спуск ко входу в каменный колодец занял у меня несколько минут. Вокруг царила тишина, никого постороннего поблизости не было. Я прошёл мимо глыбы. Из-под валуна неподвижно торчали ноги в синих джинсах и кроссовках с белой резиновой подошвой. Было очевидно, что хозяин джинсов и кроссовок больше никогда никого не задушит.

Я поднял из золы пластмассовую куклу, сунул её в карман плаща и пошёл на выход. Смаковать подробности не хотелось — это была просто необходимая работа по очистке земли от очередной мрази.

Я спускался по той же тропе, по которой ублюдок пришёл в гору. В руках у меня был лом, тащить его было неудобно, но оставлять его здесь было нельзя. На ходу я отыскивал свои «послания». По склону уже стелился плотный вечерний туман, но в сумерках я методично собрал всё: листки из нотной тетради, детскую майку, а в самом конце тропы снял с ветки белый сарафан.

Добравшись до окраины Лучистого, я аккуратно перебросил одежду через забор того самого двора, откуда её утащил. Пусть хозяева думают, что вещи сорвало порывом ветра. Или их растащили какие-нибудь местные озорники. Лом я вернул на место, в сарай. В этом дворе не было собаки, а в окнах дома не горел свет, так что вернуть инструмент оказалось вообще не сложно. Куклу я закинул на крышу соседнего сарая — улика слабая, но бережёного бог бережёт, там её найдут нескоро.

Теперь нужно было выбираться из этих мест. Идти на остановку в Лучистом было ни к чему — там меня могли запомнить. Я заранее решил уходить через горы к ялтинской трассе. Дорогу я разведал ещё днём в Алуште, расспросив удачно встреченных на автовокзале туристов с рюкзаками.

Я снова начал подъём, но уже по другой, скрытой от посторонних глаз тропе. Найдя по пути расщелину в скалах, я сложил кучкой и сжёг листы нотной тетради, превратив их в горсть пепла. После этого я зашагал к вершине Демерджи.

Идти в темноте по горным кручам удовольствие сомнительное. Но небо было чистым, и дорогу неплохо освещали месяц и россыпь ярких звёзд. Где-то ухали ночные птицы, лёгкий ветер шумел в траве. А далеко внизу, сливаясь с горизонтом, тёмным зеркалом раскинулось Чёрное море.

На вершину Южной Демерджи я подниматься не стал, в этом не было необходимости. Я свернул в сторону Северной Демерджи, где тропа выравнивалась, переходя в ровное плато.

За время пути мне трижды попадались стоянки туристов. Огни их костров я замечал издалека, а доносившиеся звуки гитары и пения помогали вовремя скорректировать маршрут. Я обходил эти компании по широкой дуге, стараясь не слишком шуметь сухой травой.

Последний отрезок пути оказался самым трудным. Пришлось спускаться к трассе через густой ночной лес. Здесь главным было не споткнуться о корни и не потерять тропу. Но я чувствовал направление, да и этот предгорный лес был исхожен вдоль и поперёк, все тропинки здесь рано или поздно выводили к шоссе.

Наконец деревья расступились, и впереди показались огни поста ГАИ. Это был Ангарский перевал. Я прошёл дальше по лесу, спустился на трассу и через какое-то время вышел к троллейбусной остановке.

Время было позднее, но движение на трассе Симферополь-Ялта ещё не замерло. Минут через пятнадцать из темноты выкатился, сверкая фарами и шелестя штангами по проводам, междугородний троллейбус.

Я зашёл в полупустой салон, устроился на заднем сиденье и прислонился лбом к прохладному стеклу. Мышцы ныли от усталости, но на душе было легко и радостно. Очередная тварь уничтожена. Да ещё какая! Десятки жизней, которые этот урод должен был забрать в будущем, теперь спасены.

Ради этого стоило терпеть любые трудности.

* * *

Следующий день выдался спокойным. Планёрка прошла быстро и без неожиданностей. Сидя напротив, Маргарита время от времени бросала меня какие-то многозначительные взгляды. Я решил не обращать на неё внимания, этого плана и придерживался.

На планёрке нам с Пашей выпало ехать на завод «Продмаш». Так это предприятие звали в городе, официально же оно называлось Симферопольский завод продовольственного машиностроения имени Куйбышева. Задача была привычная: сделать репортаж о передовиках среди рабочей молодёжи. Мы ведь орган комитета комсомола, а молодым интересно читать о таких же, как они — молодых.

Пару часов мы провели в цехах, среди гигантских станков и устройств для изготовления консервных линий. Местные комсомольские начальники крутились рядом, водили нас по территории, показывали тех, о ком нам нужно было рассказать в статье.

А ещё запечатлеть на фото.

Молодые ударники труда, парни и девушки, усердно позировали мне на фоне своих рабочих мест. Многие были заметно зажаты и даже слегка перепуганы. Я быстро сделал нужные кадры, стараясь расшевелить их — говорил про птичку, которая должна вылететь из объектива. Лица светлели, и ребята робко улыбались.

В заводском сквере, где мы ненадолго спрятались от своих комсомольских опекунов, Паша между делом спросил:

— Ну как вчера, на Демерджи? Пофотографировал закат, хорошие кадры получились?

Я кивнул:

— О, да. Там всё вышло довольно неплохо.

А сам подумал: ага, получилось всё просто отлично. Хотя поснимать мне совсем не пришлось. Но Паше об этом знать было совершенно ни к чему.

— Покажу как-нибудь потом, — добавил я на всякий случай, — когда плёнку до конца отщёлкаю и всё распечатаю.

Вечером, стоя у прилавка в колбасном отделе гастронома, я случайно услышал разговор двух местных бабок.

— Слыхала, Михайловна? — поделилась одна, с пёстрым ситцевым платком на голове. — Вчерась в Лучистом, в горах, мужика камнями завалило. Насмерть, говорят, пришибло.

— Ай-яй-яй, — с готовностью запричитала другая, — и на кой-чёрт они, дураки, всё лезут в эти горы? Чего им на ровном-то месте не сидится?

— Да и не говори, — согласилась первая. — А ведь мог бы ещё жить и жить…

Нет, не мог бы, подумал я про себя. Не надо было ему этого.

Я постоял, разглядывая три имеющиеся сорта колбасы. Значит, труп маньяка Ткача уже нашли. И списали на несчастный случай, как и было задумано. Вот и отлично. Земля тебе стекловатой, сволочь. На земле должны жить нормальные люди, а не озверевшие моральные уроды.

Вечер я провёл дома, в одиночестве. Валялся на диване, смотрел телевизор. Наталье звонить не стал и к её дому тем более не пошёл. Рассудил, что её обиде, возникшей на пустом месте из-за моей случайной обмолвки в кинотеатре, нужно дать время выветриться. Женские эмоции штука тонкая, если сейчас начать навязываться и оправдываться, может получиться ещё хуже. Пусть остынет и подумает, стоят ли эти обиды хоть чего-нибудь.

На следующий день редакционных выездов не было. До обеда я просидел в нашем с Пахомовым кабинете, занимаясь рутиной — разбирал и сортировал вчерашние негативы комсомольцев с «Продмаша» и снимки с базы скалолазов. За соседним столом привычно шуршал бумагами сам Пахом. Мой старший товарищ вообще редко покидал стены кабинета. Иногда мне казалось, что он врос в свой стул, пустил корни — и сидит здесь круглосуточно, перекладывая что-нибудь подвернувшееся под руку с одной стороны стола на другую.

В обеденный перерыв Паша сорвался домой, у него там образовались какие-то срочные дела. В столовку пришлось идти одному. Я быстро перекусил и уже направлялся к выходу, когда в пустом коридоре дорогу мне преградил милиционер Степанов.

Этот бравый оперативник из ОБХСС, конечно, принуждал меня к сотрудничеству не для того, чтобы вскоре о своём ультимативном предложении позабыть. И теперь он стоял, прислонившись плечом к облицованной плиткой колонне и засунув руки в карманы форменных брюк. На его лице играла самоуверенная, очень неприятная ухмылка.

— Ну что, Нещадов, надумал? — лениво спросил он, и его левая бровь скакнула вверх. — Сроки выходят, пора уже и ответ держать. Тем более что, — он издевательски хмыкнул, — думать тебе тут особенно и нечего. Вариантов у тебя, прямо скажем, немного.

Я остановился, глядя на него спокойно и хмуро. Внутри шевельнулась злость, но внешне я остался невозмутим.

— Да, я помню о твоём предложении, Степанов, — сказал я. — Отвечу, не переживай. Не торопи. Дело серьёзное, сам должен понимать.

— А чего тут тянуть-то? — Степанов не уловил иронию в моих словах, его ухмылка стала шире, обнажив ровные конские зубы. — Сам ведь знаешь, затягивать не в твоих интересах. Лучше тебе самому к нам прийти договариваться. А то ведь можем и на машине с мигалками привезти. Тогда наше предложение потеряет силу… И говорить с тобой мы будем уже совсем по-другому.

Я сделал шаг вперёд, приблизившись к нему вплотную. Степанов был крепким парнем, но мой ледяной взгляд заставил его ухмылку слегка подувянуть. К таким взглядам этот работник ОБХСС, судя по всему, не привык.

— Сказал же — отвечу, — повторил я негромко и уверенно.

Потом слегка оттолкнул его плечом, заставив отступить и освободить дорогу. Не оборачиваясь, я зашагал по коридору к прямоугольнику солнечного света.

Примерно я уже представлял себе, как мне решить проблему Степанова. Но идея эта была пока что в общих чертах. Сформировать в голове весь план полностью мне ещё только предстояло.

* * *

До конца рабочего дня я сидел в кабинете, ходил в лабораторию, с кем-то разговаривал. А сам то и дело мысленно возвращался к Степанову и его старшему коллеге. Эти ребята из ОБХСС думают, что припёрли меня к стенке. Ничего, они ещё удивятся, ткнувшись в эту стенку лбом и оставшись с пустыми руками.

После работы я съездил на хладокомбинат к Боре Толстому. Вернул сто рублей своего долга — шестого числа я забрал в кассе зарплату, так что надо было с этим разобраться, пока деньги никуда не ушли. Боря обрадовался, хотя его радость вышла какой-то хмурой. Буркнул, что деньги сейчас кстати. Меня это удивило: они жили вдвоём с мамой, зарабатывал он здесь в холодильных камерах нормально, ещё и подворовывал. Насколько я помнил, денег у него всегда было с избытком.

О нашем воскресном разговоре с уголовниками мы не обмолвились ни словом, но эта тема незримо висела в воздухе. Я шёл обратно к остановке и думал: надо же, маньяков я одного за другим ликвидирую, а какая-то другая дрянь портит жизнь мне и моим друзьям. С этим тоже надо было что-то решать.

Вечер обещал быть тихим. Я устроился за столом, достал газету и, как в совсем старые позабытые времена, принялся обводить ручкой интересные передачи в сетке вещания. Не то чтобы я собирался каждый день просиживать перед экраном. Просто захотелось вернуть то забытое чувство домашнего уюта, когда сидишь, выбираешь — и потом ждёшь.

Но спокойно посидеть перед телевизором мне не удалось. В окно настойчиво затарабанили. Я вздрогнул, подошёл и открыл створку. Из уличной темноты на меня смотрел Вадик, мой молодой приятель из соседнего коммунального дома.

— Иван, здорово!

Он протянул мне в окно быструю руку.

— Там у нас такое дело… — выпалил он, ухватившись за подоконник. Расстояние между домами было всего ничего, а он так бежал, что успел запыхаться.

Я выслушал его сбивчивый рассказ. Оказалось, несколько дней назад из заграничного рейса вернулся Георгий, моряк дальнего плавания из квартиры рядом с Вадиком. По памяти Нещадова я смутно припоминал этого мужика: лет сорока с лишним, в трезвом виде вполне нормальный, но имевший слабость уходить в глухое пике после долгих месяцев в море. Эта история повторялась при каждом его возвращении. Жил он с женой и маленькой дочкой.

— Привёз кучу денег, — горячился Вадик. — И теперь пропивает всё с космической скоростью! Жена плачет, а он её и слушать не хочет. Пьёт сам, поит всех окрестных алкашей, шляется где-то по ночам. Жалко мне его семью, Ванёк, ни за что страдают! Надо как-то эти деньги спасти, пока ещё не поздно.

Я обулся, и мы по-быстрому переместились в соседний двор. В коридоре коммуналки нас встретил запах перегара и два хмыря классического вида, как будто сбежавшие со страниц журнала «Крокодил». Дверь в квартиру Георгия была приоткрыта, и там разыгрывалась семейная драма. Хозяин, уже изрядно нагрузившийся, покачиваясь, натягивал пиджак. И рассовывал по карманам деньги.

Жена, бледная, с заплаканными глазами, преграждала ему дорогу, цепляясь за рукав.

— Гоша, не ходи, умоляю! — плакала она. — Ничего же не останется! И зачем тогда эти рейсы, зачем мы тебя с Инной столько времени ждём?

— Отцепись, — мычал Георгий, отпихивая её руку. — Я полгода в море… болтался там… пахал как проклятый… Имею право теперь!..

Ханыги из общего коридора дружно поддакивали: имеешь, имеешь право. И нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

Я решительно шагнул в прихожую. С Георгием Иван Нещадов был знаком — в этих дворах все друг друга знали.

— О, здорово, сосед! — пьяно заулыбался он, завидев меня.

— Здорово, Георгий, — ответил я, кивнув хозяйке, а его самого мягко увлекая за плечо обратно в квартиру. — Погоди бежать, дело есть. Слышал, ты из рейса? Расскажи хоть, где бывал, какие страны повидал. Интересно же.

Ханыги в коридоре недовольно заворчали, но Георгий, польщённый вниманием, тут же ухватился за тему. Мы сели за кухонный стол. Хозяин квартиры, дыша разнообразным перегаром, начал что-то путано рассказывать про Турцию и Сингапур. Но дружки ожидали за дверью, и сам он раз за разом поглядывал в ту сторону. Было понятно, куда он направится, закончив наш разговор.

Нужно было действовать, и у меня появилась идея. Я махнул Вадику, который застенчиво тёрся рядом, и негромко сказал:

— Дружище, у тебя есть выпить, и чего-нибудь покрепче? Тащи! Отметим приезд дорогого Георгия по-человечески.

Вадик не понял моей задумки и уставился на меня круглыми глазами. Я незаметно подмигнул ему, шепнул: «Давай неси, так надо». Парень тут же испарился и через минуту вернулся с бутылкой «Столичной». Я знал, что водка в его комнате имеется — у него как у не очень пьющего друзья-студенты хранили свой стратегический запас.

На столе оставались следы предыдущего застолья: грязные тарелки, крошки, три мутноватые стопки. Я отодвинул это всё и торжественно водрузил бутылку на освободившееся место. Повертел в руках грязноватую стопку.

— Слышь, товарищ мореман, — с усмешкой сказал я, глядя Георгию в лоб. — Я слышал, что моряки если уж пьют, так делают это по-настоящему, а не вот так вот. Ну что это за детская посуда?

Я брезгливо поставил стопку на клеёнку стола, отодвинув подальше, к самой стенке.

— Посерьёзней ёмкости в этом доме не найдётся?