Чтобы выяснить, где сейчас находится человек с именем Сергей и фамилией Ткач, я подошёл к одному из инструкторов. Я нашёл его у склада снаряжения, тот сноровисто наматывал себе на локоть моток верёвки. Он охотно ответил на мои расспросы. Напрямую о Ткаче спрашивать я, конечно, не стал, поинтересовался насчёт отрядов. Оказалось, нужный мне второй отряд сейчас на верхнем маршруте, но их возвращение ждут буквально через полчаса.

Эти тридцать минут я решил провести с пользой. Не спеша поднялся по тропе вверх по склону Демерджи, делая вид, что ищу лучшие ракурсы для съёмки. Хотя почему делая вид — я и вправду собирался наделать снимков.

Погода стояла отличная — мягкое сентябрьское солнце заливало скалы тёплым светом и даже слегка припекало мне в макушку. В траве шуршали ящерицы. По тропе время от времени проходили туристы с рюкзаками разных оттенков зелёного и коричневого.

Я поднимался всё выше, пока вид на море не устроил моё (и чужое, нещадвское) чувство прекрасного. Тогда я отщёлкал несколько кадров. Я ловил в объектив морской горизонт поверх красных листьев каких-то кустов и сквозь ветви шиповника — народу такое нравится.

Тут сверху, со стороны Долины привидений, послышался хруст мелкого гравия и приглушённые голоса. Спускалась группа примерно из десяти человек. Я отступил на пару шагов назад, теперь куст шиповника пригодился для того, чтобы за ним укрыться. Вскинул к глазам свой «Зенит». Настроив резкость, я начал медленно вести объективом по лицам спускающихся туристов.

На шестом человеке палец мой замер на спусковой кнопке.

Это был он. В моей памяти из будущего больше отложились поздние фотографии Павлоградского маньяка. Там он был уже седым и в возрасте. Но я мгновенно узнал его и молодым, каким он предстал передо мной сейчас. Крупная ушастая голова, редкие усики под носом и нелепая тёмная стрижка «под горшок». Ошибки быть не могло, передо мной был тот самый Сергей Ткач.

Я опустил фотоаппарат, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость. Мозг выдал всю информацию об этом чудовище. Сейчас ему около тридцати двух лет, практически мой ровесник в этом теле. Свой кровавый путь он начал в 1980 году, а поймать его смогли только в 2005-м.

У него была уникальная и неприятная особенность: Ткач успел поработать в милиции экспертом-криминалистом. Именно там он изучил методы поиска улик. Поэтому он умел заметать следы так, что сыщики десятилетиями топтались на месте. Из органов его выгнали быстро, но не из-за подозрений в психических отклонениях, а из-за подделки каких-то необходимых для службы личных документов. Ткач, как оказалось, затаил глубокую обиду. Все его последующие зверства отчасти стали извращённым способом доказать бывшим коллегам, что он умнее всей советской милиции. Он упивался своей неуловимостью, совершая убийства средь бела дня, почти на виду у людей, бросая вызов следователям. К тому же, в его больной голове жила дикая мечта — превзойти по числу жертв самого Чикатило.

Я не знал, что судьба занесёт его в Крым именно в эти дни, моя картотека была не настолько подробной и детализированной. Но вот, он оказался здесь. В этой реальности он уже успел пожить в крымском посёлке Скворцово, где и забрал свою первую жизнь. На сегодняшний день на его счету было четыре загубленные души — девочки и молодые женщины. А в будущем этот список должен был вырасти до сотни.

Я посмотрел вслед уходящему отряду, провожая взглядом стриженую ушастую голову. Нет, мразь. Сто жертв у тебя не будет. Твой список закроется здесь, на горе Демерджи. И закрою его я.

* * *

Вскоре нас с Пашей повели на ознакомительный подъём. Вместе с инструкторами и ещё пятью туристами мы зашагали по крутому склону, направляясь к ближайшей отвесной скале. Здесь нам выдали нехитрое советское снаряжение — брезентовые обвязки, карабины и крепкие капроновые верёвки. Под присмотром опытных ребят-инструкторов начался подъём по отвесной стене.

Скала эта, конечно, была здесь облажена вдоль и поперёк. Везде виднелись следы присутствия скалолазов: выдолбленные в камне углубления, чтобы ставить ногу, огрызки верёвок и вбитые штыри. Но подниматься по скале было действительно захватывающе. Паша и другие туристы пыхтели, цеплялись за выступы, страховали и подбадривали друг друга. И явно получали удовольствие от преодоления высоты. Я тоже лез вверх вместе со всеми. Но мои мысли бродили далеко от альпинизма и скалолазания.

Оказавшись на вершине скалы, я отошёл в сторону и встал у края обрыва. Там я сделал вид, что настраиваю объектив. Сам же через оптику «Зенита» методично сканировал окрестности.

Рельеф Демерджи, особенно дальше, в сторону Судака, имел обилие провалов, ущелий и скальных колодцев. Подходящих мест для ликвидации здесь было в избытке. Но как сделать так, чтобы маньяк пошёл в нужное мне место по своей воле?

Я уже узнал, что Ткач уезжает завтра. Значит, действовать мне нужно было сегодня. С большой вероятностью этот ублюдок напоследок попытается совершить здесь убийство. В моей памяти из будущего не было упоминания о крымской жертве в сентябре 1985 года. Но я понимал: допросы маньяков спустя двадцать лет — штука ненадёжная. Ткач мог просто забыть о ней среди десятков других смертей. Или тело жертвы так и не нашли, посчитав её пропавшей без вести. А может, он сегодня просто выйдет на охоту, но никто ему не подвернётся.

Но всё это, в общем-то, было неважно. Я не собирался отпускать его отсюда. Ткач должен умереть этой ночью, независимо от того, начнёт он на кого-то покушаться или нет.

К вечеру в Лучистое приехал Михалыч на своём «уазике». Когда Паша шагнул к машине, я сказал ему, что не поеду.

— Хочу поснимать Демерджи на закате. Давно собирался, а тут такой случай. Езжайте без меня.

Паша, конечно, удивился, но кивнул с пониманием. Он сам был парнем творческим, пишущим, и прекрасно знал, как важно порой бывает остаться один на один со своим вдохновением. Михалыч же, услышав это, насупился:

— Слышь, фотохудожник, а обратно добираться как думаешь, ночью-то?

— Разберусь, Михалыч, — усмехнулся я. — Тут автобусы ходят, а если опоздаю — дойду до ялтинской трассы. Там троллейбусы до поздней ночи бегают, уеду без проблем.

На самом деле вопрос о том, как добираться до Симферополя, волновал меня в последнюю очередь. Главным было сделать дело.

— Ну, держи тогда, — заслуженный «хомяк» нашего транспортного цеха открыл багажник и протянул мне свёрнутый в куль брезентовый плащ. — Пригодится, вечером может быть прохладно.

— Спасибо, дорогой товарищ, — поблагодарил я, с чувством сжав его натруженную руку.

Уазик задрынчал и скрылся за поворотом, увозя моих газетных коллег. Я остался один.

Чтобы не мозолить глаза инструкторам на турбазе, я пошёл по улочкам Лучистого в сторону гор. Чёткого плана у меня всё ещё не было. Зато я уже выяснил, в каком именно из деревянных домиков поселился Ткач. Пока решил просто следить за ним. В домиках жили по четыре-пять человек, внутри его не ликвидируешь. Если он всё-таки не пойдёт сегодня на охоту, размышлял я, то ночью всё равно выйдет из домика, по нужде во двор. Удобства-то здесь на улице. Там я его и приму. Тихо, быстро, камнем или ножом — оружие подберу позже.

Но тут, проходя мимо одного из сельских подворий, я бросил взгляд на натянутую возле огорода бельевую верёвку. На лёгком ветру колыхалось выстиранное бельё. И среди прочих вещей там телепался простой белый сарафан.

Я замер, и перед глазами мгновенно всплыли подробности первого убийства Ткача. Это случилось здесь же, в Крыму, но в другом месте, в посёлке Скворцово. Он тогда сильно поссорился с женой, и та уехала, забрав маленького ребёнка. Ткач, пьяный и обозлённый, бродил по улицам, пока на безлюдном пустыре не наткнулся на девушку. На ней был белый сарафан — точно такой же, какой любила носить его жена. Ткач напал на девушку, задушил и изнасиловал. Придя в себя и испугавшись содеянного, он сам позвонил в милицию. Но ждать патруль не стал и сбежал, а по горячим следам его не поймали. Вскоре он совсем покинул Крым. А скоро понял, что полученная при убийстве доза адреналина и власти — это то, что ему хочется получать снова и снова. Так начался его кровавый путь.

Я посмотрел на белый сарафан, сиротливо трепещущий на ветру, и в голове у меня вспыхнула идея. Теперь я точно знал, как заманю этого зверя туда, куда мне нужно.

* * *

Маньяк вышел из домика, когда не было ещё и шести часов вечера. В этом проявлялся его привычный почерк: действовать нагло, при дневном свете, будто насмехаясь над возможностью быть пойманным.

Сергей Ткач никогда не планировал свои преступления заранее. Чаще всего он шёл на дело в пьяном виде, накачавшись водкой с димедролом. Но это состояние не мешало ему хладнокровно заметать следы, используя весь свой опыт криминалиста. Он просчитывал каждый шаг милиции наперёд. Он даже насиловал тела своих жертв в презервативе, чтобы не оставлять биологических следов. Позже, уже после ареста, он будет хвастаться следователям, что когда-то имел секретный допуск высокого уровня и читал закрытые отчёты по делам других серийных убийц. А потому прекрасно знал, на чём сыщики будет делать акцент в своих поисках.

Иногда, правда, на него накатывало нечто вроде внезапного затмения. В такие моменты он убивал абсолютно трезвым, спонтанно. Именно так он лишил жизни свою последнюю жертву, девочку-школьницу. Она сидела с друзьями на берегу реки, и Ткач терпеливо дождался, пока старшие ребята уйдут плавать. После этого он схватил свою жертву, утопил и спрятал тело в воде под корягой. Цинизм ублюдка дошёл до того, что позже он явился на её похороны, изображая глубокую скорбь — девочка была дочерью его соседей. Но именно тогда он и допустил ошибку: случайный рыбак заметил его у реки рядом с детьми и рассказал об этом оперативникам. Сам Ткач потом, думая, что заметили его дети, сокрушался следователям, что надо было утопить и их тоже.

Всё это случилось в другой, старой версии реальности, думал я, наблюдая за ним сквозь можжевеловые ветви. В этой жизни я тебе, сволочь, так разгуляться не дам.

Ткач уверенным шагом пересёк территорию лагеря и направился в сторону села. Я бесшумно двинулся следом, выдерживая безопасную дистанцию. Вечер только начинался, на сельских улочках Лучистого было довольно людно. Ткач зашёл в местный сельмаг. Пока он был там, я набросил брезентовый плащ Михалыча, в качестве маскировки.

Вскоре маньяк вышел из магазина. Когда через пару минут он свернул на окраинную улицу, внутри у меня всё напряглось. Я пошёл следом, скрываясь за невысокими штакетниками и кустами сирени. Ткач приближался к крайним домам посёлка, за которыми уже начинались предгорья.

В одном из крайних дворов, за которыми начинались густые заросли, за низким забором возилась в огороде местная женщина. Ткач притормозил у калитки и заговорил с ней. Я подобрался ближе, оценивая ситуацию. Забор здесь был чисто символическим, а прямо за ним разрослись кусты шиповника. Я понял: если он нападёт прямо сейчас, она даже вскрикнуть не успеет. Он просто придушит её и затащит в заросли, а потом дальше, в горы. Или бросит прямо на грядках — а милиция традиционно повесит мокрое дело на первого подвернувшегося пьянчугу-соседа. Ведь в моей реальности за преступления Ткача без вины отсидели десять человек, а один покончил с собой в камере.

Не дожидаясь, пока станет поздно, я вышел из своего укрытия и зашагал по дороге прямо в их сторону. Заметив меня, Ткач оборвал разговор и быстро пошёл прочь, забирая круто вверх, к лесной тропе.

Я прошёл мимо двора, натянув капюшон, чтобы женщина не запомнила моего лица. Ткач на ходу пару раз оглянулся. Чтобы сбить его с толку, я свернул в узкий проход между дворами, делая вид, что возвращаюсь домой.

Но как только я скрылся из его поля зрения, то повернул обратно. Осторожно выглянув, я прибавил шагу. Обогнув холм по заросшей балке, я побыстрее рванул вверх по склону. Физическая подготовка Ивана не подкачала: дыхание не сбилось, а ноги резво несли тело вперёд по каменистой тропе. Я должен был обогнать маньяка и занять позицию на скалистом выступе над ущельем, которое приметил ещё днём.

Через десять минут я уже лежал на животе среди тёплых камней, скрытый густым можжевельником. Вскинув «Зенит», я навёл объектив на тропу внизу. На таком расстоянии оптика позволяла рассмотреть даже прыщи на лице Ткача.

Маньяк уже поднялся к границе леса и обнаружил моё первое «послание».

Он стоял посреди тропы, уставившись на ветку старой сосны. Там, застыв в безветрии, висел тот самый белый сарафан, который я незаметно стащил с верёвки в селе. Ткач медленно подошёл ближе. На его лице отразилось глубокое, почти карикатурное изумление. Он протянул руку, коснулся пальцами ткани, затем резко отдёрнул ладонь и испуганно завертел головой по сторонам.

И тут же его взгляд зацепился за вторую весточку — белую детскую майку, которую я закрепил выше по тропе, на кустах, прямо у входа в узкое скальное ущелье.

Ткач сделал несколько быстрых шагов в ту сторону, остановился и снова огляделся. На его лице теперь читалась полная растерянность, смешанная с нарастающей тревогой. На секунду мне показалось, что он сейчас развернётся и бросится бежать назад, к посёлку. Если он уйдёт сейчас — всё пропало.

Но я знал психологию этого зверя слишком хорошо. Пять лет он жил в полной уверенности, что он — гений криминалистики, не оставивший ни единого следа. А теперь кто-то как будто дразнил его, выкладывая перед ним символы его преступлений. Необоримое любопытство вперемешку с мистическим страхом погонит его вперёд. Он будет идти дальше.

Так и вышло, я не ошибся. Ткач мотнул головой и пошагал в ту сторону, где начиналось узкое ущелье.

Я поднимался по крутому склону холма, то и дело останавливаясь, чтобы поймать Ткача в объектив «Зенита». Маньяк двигался по дну ущелья медленно, переходя от одного моего «послания» к следующему. Сначала он изучил белый сарафан, затем наткнулся на детские вещи. Мне пришлось стащить их с бельевой верёвки в одном из сельских дворов. Поступок, конечно, был не самый благородный. Мысленно я успокоил себя: если бы хозяева знали, для чего понадобилась эта кража, они бы согласились, что это было необходимо.

Сразу за детскими вещами Ткач стал находить на ветках деревьев белые листы с напечатанными поперёк них тонкими полосками. Это были страницы из нотной тетради. За этой тетрадью мне пришлось специально смотаться на автобусе в Алушту. Едва успел в магазин канцтоваров до закрытия. Нотные листы — это тоже было чёткое, адресное послание. Свою вторую жертву, девочку-школьницу, Ткач убил, когда та возвращалась домой из музыкальной школы. Он забрал тогда её вещи, включая нотную тетрадь. Теперь эти белые листы, отчётливо заметные в быстро сгущающихся сумерках горной рощи, указывали маньяку дорогу. И он шагал по ним, послушный, словно пребывая под гипнозом.

Ткач уже ушёл к горам, теперь мы находились далеко от окраин Лучистого. Я контролировал его продвижение, следя за ним сверху и сам постепенно забирая левее, к намеченному месту.

И тут видимость резко пропала. На склон налетел плотный и холодный туман, местные называли его «хала». В районе Долины привидений это обычное явление, за пару минут оно способно превратить ясное пространство в сплошное белое молоко. Вести наблюдение стало невозможно. Я опустил фотоаппарат и быстро пошёл вверх, сначала на верхушку холма, а оттуда перебрался на вершину небольшого скального хребта.

Пока я карабкался по камням, туман внизу начал понемногу рассеиваться. Я присмотрелся. Ткача на тропе уже не было видно.

Неужели почуял неладное и повернул назад? — мелькнула тревожная мысль.

Я решил не гадать и подниматься к финишной точке. Держась на самом верху скалы, я шёл осторожно, чтобы меня нельзя было заметить снизу. Наконец я достиг цели. Это была узкая площадка на краю отвесного обрыва, окружённая нагромождением гигантских каменных глыб. Прямо под моими ногами чернел глубокий скальный колодец с отвесными стенами и единственным узким входом. Оттуда, из входа, пробивался слабый вечерний свет.

Именно сюда я и вёл Сергея Ткача. В самом центре колодца, на небольшой вытоптанной площадке, лежало моё последнее «послание». Это была дешёвая пластмассовая кукла, которую я тоже купил в Алуште. Сейчас она сидела в куче золы от давно погасшего костра и тянула свои розовые пластмассовые ручонки прямо к каменному входу. Сверху я не видел её лица, но отлично помнил, что оно выглядело довольно жутко. Я специально выбрал в магазине самую уродливую.

Я притаился между валунами и стал ждать. Время шло, но маньяк задерживался. Я специально сделал его путь по ущелью извилистым и длинным, чтобы самому успеть добраться до обрыва раньше него. Но даже с учётом этого ожидание затягивалось.

Я чутко прислушивался к доносящимся снизу шорохам. Существовал риск, что Ткач в последний момент проявит осторожность. Он мог догадаться, что за ним следят сверху, и попробовать самому подняться на хребет. Что ж, к такому повороту я тоже был готов. Я помнил, что Ткач физически крепок — в юности он плотно занимался тяжёлой атлетикой, пока травма не перечеркнула его спортивные перспективы. Но душить беззащитных женщин и драться насмерть с подготовленным взрослым мужиком — это совершенно разные вещи. Даже если ты бывший тяжелоатлет.

— Ну, давай уже, появись, — прошептал я в нетерпении.

Я не испытывал страха. Под рукой у меня лежало несколько тяжёлых, удобных для броска камней. А во внутреннем кармане плаща Михалыча лежал отличный, остро заточенный туристический нож в ножнах — ещё одна сегодняшняя покупка из Алушты. Но главным моим оружием была уверенность. А ещё ярость. Та самая, которая поселилась во мне много лет назад, когда в моей «прошлой» жизни такой же ублюдок убил мою дочь. Эта ярость никуда не исчезла. Она просто видоизменилась и жила глубоко внутри. Она ждала своего часа, помогая мне находить и карать притворяющихся людьми монстров.

Тут внизу, где-то у входа в колодец, сухо треснула ветка.

Я замер, обратившись в зрение и слух.

В ограниченное отвесными скалами пространство медленно, то и дело оглядываясь, ступил Сергей Ткач. Его большие уши сканировали окружающее, как два радара. На секунду он замер, а затем его взгляд упал на сидящую в золе пластмассовую фигурку.

И дальше, словно заворожённый, маньяк сделал шаг вглубь каменной западни.