Откуда-то из темноты вышел человек. Двигался он неторопливо, и за этим чувствовалась привычка никуда не спешить. Он был невысок, полноват и как-то весь округл, двигался плавно и мягко, напоминая колобка. Ему было хорошо за пятьдесят.

Сам Аббат пожаловал? — мелькнуло у меня в голове.

Но это было не так. Пока этот колобок катился к нам, Виктор, пользуясь паузой, быстро шепнул:

— Это он, тот самый, что ко мне в ординаторскую приходил. Человек Аббата.

И всё равно как-то становилось ясно: перед нами непростая фигура. Переговорщик, решала. Это читалось по глазам — когда он подошёл ближе, я разглядел этот взгляд. Холодный, цепкий, совершенно не вяжущийся с его благообразным, обманчиво мягким обликом. И то, как те трое мгновенно подобрались и замолчали при его появлении, говорило само за себя. Здесь его слушались, а может и побаивались.

— Вы правы, — раздался его мягкий, вкрадчивый голос. — Попусту кричать друг на друга ни к чему. И тем более махать кулаками или чем-то ещё. Хватит, помахали уже.

Он на мгновение задержал на мне внимательный, оценивающий взгляд — мол, это ещё что за новый персонаж здесь объявился? А затем перевёл его на Виктора и остальных ребят.

— Так что мы будем решать с деньгами? — спокойно спросил он.

Виктор взглянул на него в ответ. Держался он уверенно.

— Да, лишний раз махать руками не стоит, — сказал он, и голос его прозвучал убедительно. — Тогда, в том дворе… так уж вышло. В общем, мы были неправы. И готовы принести свои извинения.

— Это похвально, что вы так говорите, — тускло усмехнулся пришедший, заложив руки за спину. — Вы мыслите в верном направлении. Но того, что случилось, уже не отменить. Понимаете? Одних извинений, сами понимаете, маловато будет…

— А вы, простите, кто будете? — мягко перебил его Виктор.

— Я Полоз, — ответил собеседник.

Прозвучало это так, будто само имя должно было всё объяснить. Виктор молча кивнул, приняв это как должное. Мне было непонятно: фамилия это, кличка или какое-то внутреннее звание в их уголовной иерархии. Но расспрашивать сейчас было не время.

Полоз между тем продолжал, и в его голосе проступили стальные нотки:

— От извинений толку мало. Нашим молодым ваш бугай, — он коротко кивнул в сторону Толстого, — скажем так, повредил здоровье. Одному руку сломал, другого головой о стену приложил так, что тот теперь не слышит на одно ухо.

Я покосился на Борю. Тут Полоз вполне мог говорить правду. Когда Толстый впадал в ярость, тормоза у него отказывали напрочь, и соразмерять силу он не умел.

— Не дороговато ли всё-таки за такое? — подал я голос, делая шаг вперёд.

— Вот именно, — тут же поддержал меня Виктор. — Пусть ваши пострадавшие покажутся ко мне в ординаторскую. Я их лично осмотрю, подлечим как надо. Адрес вы знаете. Ну и чтобы окончательно урегулировать вопрос, выставим водки бутылок шесть. А я ещё спирта подгоню. И замнём недоразумение по-мирному.

Полоз покачал головой, и на его лице снова появилась обманчиво мягкая улыбка.

— Это же ещё не всё, ребята, — проговорил он, как будто объясняя нам прописные истины. — Главное в том, что вы обидели людей. Посягнули на их авторитет, устроили драку прямо у них дома. Такое в нашей среде не прощается. Даже если бы мы сами захотели пойти вам навстречу. Другие просто не поймут. И перестанут уважать. Так что все в городе должны знать, что справедливость восстановлена и виновные за всё рассчитались.

Он чуть склонил голову набок и развёл руками.

— Что ж, понятно, — сказал Виктор, скрещивая руки на груди. — Нам эти рассуждения не кажутся вескими. Мы своё предложение озвучили: извинения, спиртное, медицинская помощь. Деньги мы не дадим, на этот счёт у нас свои принципы.

Тут из-за его спины высунулась голова Бори.

— Не устраивает? — наш горячий друг всё-таки не выдержал и вывалился вперёд, поигрывая плечами. — Ну так давайте, поубивайте нас прямо здесь! Попробуйте. Только вряд ли у вас это получится.

Противники зашевелились, бросая на Полоза вопросительные взгляды.

— Зачем же крайние меры? — Полоз легко, почти по-доброму усмехнулся. — С покойников денег не взыщешь. Мы сделаем по-другому. Наши молодые просто пойдут куда надо и напишут заявление, о нападении. И в Старом городе, вы уж поверьте, найдутся свидетели. Которые подтвердят, как вы ворвались к мирным гражданам домой, избили их, нанесли вред здоровью. И может так случиться, что вы все из своих привычных тёплых мест переедете в другие, куда менее комфортные.

— Нормальные там места, — угодливо и подхалимски буркнул из-за его спины Утюг, оскаливая зубы. — Но этим домашним мальчикам там точно не понравится.

Я внутренне подобрался. Это вариант их действий не был неожиданностью. Но теперь, озвученный вот так прямо, он вызвал во мне тревожное чувство. В глубине души я надеялся, что они на такое не пойдут: сотрудничать с милицией уголовникам нельзя, «западло». Но эти, видимо, решили иначе. Сами останутся при своих принципах, а молодые — они как бы сами по себе.

На это надо было что-то отвечать, а Виктор и остальные молчали. Я выдвинулся вперёд.

— Интересный план, — произнёс я, взглянув Полозу в его змеиные глазки. — Но тут есть одно «но». Давайте прикинем, как это будет выглядеть со стороны. Мы — это уважаемый в городе хирург, советский служащий, пролетарий с завода и я, журналист областной прессы. А теперь посмотрим на ваших «потерпевших». На их характеристики с места учёбы или работы, если они вообще там числятся. Да у них на лбу вот такими буквами написано, что по ним тюрьма плачет. Кому следователь или прокурор поверит охотнее?

Полоз смерил меня взглядом.

— В суде, знаешь ли, по-всякому может сложиться, — задумчиво ответил он.

Дальше он вдруг ощетинился, его обманчивая мягкость куда-то испарилась, уступив место открытой злобе. Из флегматичного колобка он словно превратился в ежа, старого, колючего и опасного.

— Наш разговор что-то затянулся, — жёстко бросил он. — Как я понимаю, деньги вы не принесли? Это зря. Мы ведь можем сделать и так, как предложил этот ваш бугай. Вы-то, я гляжу, ребята бесстрашные. Но у вас ведь есть близкие люди, семьи. О них подумайте.

Он замолчал, и над поляной повисла тяжёлая тишина. Где-то далеко, за домами, задрынчал мотоцикл и тут же смолк.

— Ты… ты нашим близким угрожать вздумал, гнида⁈ — взревел Толстый, у которого окончательно сорвало резьбу от этих слов. — Да я тебя!.. я вас всех прямо здесь, на месте!..

Он выхватил из-за пояса кусок трубы и двинулся вперёд.

Наши противники невольно отшатнулись к скале. Полоз коротко кивнул стоящему рядом. Тот сунул руку в карман и сразу вытащил её обратно.

В руке оказался пистолет.

— Стоять! — крикнул Полоз.

Крик у него вышел не таким внушительным, голос подвёл, стал тонким и писклявым. Но тускло блестящий в руке подручного «макаров» говорил сам за себя. Звонко лязгнул затвор.

При появлении оружия Толстый своё движение остановил. Но и назад убираться не спешил. Так и стоял, сжимая трубу, в трёх метрах от наведённого на него чёрного дула.

Я шагнул вперёд, оттирая Толстого плечом, и встал между пистолетом и своими друзьями.

— Ствол уберите, — сказал я, обращаясь к Полозу.

— Да он вообще без башни, слышь! — злорадно закричал Утюг, прячась за спину вооружённого дружка. — Череп, давай, шмальни его для понимания!

Я не повернул головы в сторону Утюга, продолжая смотреть только на Полоза. Я заставил себя ухмыльнуться, постаравшись сделать это спокойно и уверенно.

— Ну давайте, шмальните, — сказал я, делая ещё полшага вперёд. — Убейте журналиста, хирурга и ещё двоих. Это вам не таких же уркаганов, как вы сами, по подворотням резать. Когда поднимется шум, на ментов так насядут, что они все ваши хазы в городе вверх дном перевернут.

Я сделал паузу. Полоз молчал, сказать ему было нечего. Тем более молчали его «шестёрки».

— Вам всем вышка будет светить, без вариантов, — продолжал я. — Если только ваши же старшие вас втихую не порешат ещё до суда, чтобы концы в воду спрятать. Сам Аббат вас и закопает, он же не такой дурак, как вы здесь. Так что скажи своему придурку убрать оружие. Пока вы окончательно себе приговор не подписали.

Полоз злобно сверкнул глазами, быстро соображая. Этим пистолетом они, скорее всего, хотели нас только попугать, но дальше могло случиться уже по-всякому. Полоз был неглуп и сразу понял, что я прав. В 1985 году за убийство журналиста, врача и их товарищей милиция устроила бы в городе настоящий террор для криминала. До 90-х, когда о случившемся забыли бы через пару дней, было ещё далековато.

— Убери, — сквозь зубы процедил Полоз.

Пистолет послушно исчез в кармане. Полоз сделал шажок в сторону, скрипнув туфлями. Его лицо снова приняло маску спокойствия.

— Зря вы не захотели по-хорошему, — проговорил он. — Теперь цена решения вопроса для вас выросла. По четыреста рублей с каждого. И дальше будет только больше. Не принесёте — наши молодые идут в ментовку. Всё. Разговор окончен.

Он развернулся и мгновенно растворился в густеющем сумраке под горой. Вслед за ним исчезли и его подручные, быстро, как будто из здесь и не было.

Мы постояли пару минут, приходя в себя от произошедшего. От прилива адреналина слегка кружилась голова. С неба на нас неподвижно смотрели обалдевшие звёзды.

— Ну что, пойдём отсюда, — глухо сказал Виктор, высматривая в темноте под ногами тропу. — Эдик, ты где там? Пошли.

— Да подождите вы… — раздался позади жалобный голос. — Не уходите… Мне тут нужно срочно отлить.

* * *

Утром в понедельник на работе поначалу я чувствовал себя непривычно. Было странно думать, что где-то недалеко, в этом же городе, бродят уголовники с пистолетом за пазухой. А обычные люди, мои коллеги, живут себе и ни сном ни духом о таком не задумываются.

Потом я окунулся в привычные повседневные занятия, и эти мысли быстро ушли.

После редколлегии я отправился на одиночное редакционное задание. На дрессировочной площадке ДОСААФ проходил смотр-конкурс служебного собаководства. Это была не просто выставка. Здесь оценивали не экстерьер и причёски, а рабочие качества, дисциплину и выучку питомцев.

Несмотря на будний день, трибуны площадки оказались заполнены. Пришли и пенсионеры, и школьники второй смены, и просто увлечённые своим делом собаководы.

В воздухе стоял разноголосый лай, пахло осенней листвой и влажным асфальтом, но всё перебивал густой запах собачьей шерсти. Судьи в спортивных костюмах и с секундомерами прохаживались по вытоптанному полю, держа наготове рабочие блокноты.

Миновало вступительное слово начальства, и событие стартовало. Я крутил кольцо фокусировки своего «Зенита», ловя в видоискатель моменты происходящего. Включилось умение Нещадова: выбрать нужный ракурс и поймать кадр. И удачные кадры получались. Застывшая шеренга строгих серьёзных псов, лица их хозяев, летящая над барьером немецкая овчарка — это была обязательная программа.

Но куда интереснее было снять нечто необычное, живое, не такое официальное. И это тоже иногда удавалось.

Сорвавшийся с поводка весёлый терьер и бегущий за ним смущённый невысокий мужичок.

Длинный ряд сосредоточенных псов, и ближе к краю один, отвлёкшийся на пролетающую бабочку — мечтатель.

Овчарка с медалью на шее и рядом хозяин. Мужчина счастливо усмехается, собака выглядит уставшей, на морде как будто написано: ну ладно, порадуйся, раз для тебя это так важно.

Солидный и важный, увешанный охапками наград ротвейлер, а чуть в стороне юный пёс показывает этому чемпиону язык.

Я ещё не знал, насколько эти кадры окажутся удачными. Но было похоже на то, что выбрать будет из чего — и не только для газетного репортажа, но и для центральных журналов.

Уставший, я присел на свободный край скамейки у обочины поля. Перевёл дух, и тут обратил внимание на соседа. Это был немолодой подтянутый мужчина в брезентовой штормовке. Рядом с ним, положив голову на лапы, располагался большущий алабай. Взгляд собаки был флегматичным, а выражение морды умное и гордое. Этот друг человека явно знал себе цену.

Я заправил в фотоаппарат свежую плёнку и кивнул на пса:

— Красавец. Тоже в смотре участвуете?

Мужчина грустно улыбнулся, покачал головой.

— Нет, куда уж нам… У нас ни паспорта выставочного, ни родословной. Мы ведь только месяц как из экспедиции вернулись. Я геолог, три года на Памире отработал.

Он похлопал собаку по широкой холке:

— А это мой верный напарник, Буран, — продолжил геолог. — Он у меня там, в горах, всю геологическую партию от хищников оберегал, а однажды человека под лавиной откопал. Зверь умнейший. Я просто привёл его… показать, как городские собаки работают. Да и самому посмотреть. Ещё хотелось другим рассказать, опытом поделиться, какой должна быть настоящая рабочая собака. Но вот, поговорил с одним, из судейской комиссии. Оказывается, не вписываемся мы в их регламент…

Я посмотрел на Бурана и на его хозяина. Пёс поднял на меня свои умные глаза. В них сквозило спокойствие азиатских степей и тихая грусть. И мне вдруг очень захотелось, чтобы об этом герое узнал не только я, но и люди на трибунах.

— Знаете что, — я поднялся со скамьи и поправил ремень фотоаппарата. — Вы посидите пока здесь. Я сейчас.

Я направился прямиком к судейской палатке. Председатель жюри, пожилой майор в отставке, как раз наливал себе чай из термоса. Представившись и показав своё журналистское удостоверение, я быстро обрисовал ему ситуацию. Сказал, что наш «Крымский комсомолец» и так напишет отличный репортаж, а если в программе появится незапланированный и такой яркий элемент, будет ещё лучше.

Майор сначала хмурился, ссылаясь на пресловутый регламент. Я напирал на то, что незапланированный живой эпизод не помешает мероприятию, зато может удачно его дополнить. Под моим напором и авторитетом прессы председатель постепенно сдался.

Скоро Бурана и его хозяина пригласили на поле. Ведущий взял микрофон, и над притихшим стадионом разнёсся его звучный голос. Он коротко, но ёмко рассказал историю о том, как этот огромный пёс спасал советских геологов на заснеженных кручах Памира. Язык у него был подвешен что надо, а всё необходимое он узнал, предварительно поговорив с хозяином пса на скамейке. Теперь трибуны внимали рассказу в уважительном молчании.

По команде хозяина Буран пошёл на полосу препятствий. Он двигался без суеты, не так быстро, как спортивные овчарки, но с какой-то упрямой уверенностью. Высокий деревянный барьер он преодолел так легко, словно его и не было. На довольно узком бревне продемонстрировал чёткий баланс, и это несмотря на свои внушительные размеры.

Когда они закончили, стадион взорвался аплодисментами. Люди на трибунах встали, приветствуя настоящего рабочего пса. Геолог стоял посреди поля и смущённо улыбался. У меня у самого слегка перехватило горло. А Буран спокойно сидел у хозяйской ноги, снисходительно поглядывая на ликующую публику.

Пользуясь случаем, я успел сделать несколько отличных кадров. И был при этом уверен, что лицо счастливого геолога и профиль его собаки на отпечатанных фото будут смотреться отлично.

В конце я хотел незаметно уйти, но сделать этого мне не удалось. Человек и его собака догнали меня у самого выхода.

— Спасибо тебе, сынок, — сказал геолог, протягивая руку. — Не ожидал я такого, порадовал старика. Даже двоих, — с усмешкой указал он на заслуженного пса.

— Да мне-то за что, — ответил я на его крепкое рукопожатие. — Это вам спасибо: за работу… и за удачные кадры для газеты.

Я тепло попрощался с этим необычным человеком. Тогда я совсем не думал о том, что это случайное знакомство впоследствии может мне изрядно пригодиться.

Я уже подходил к воротам дрессировочной площадки, мысленно радуясь удачным кадрам, когда сзади раздался голос:

— Иван! Иван Сергеевич, постойте!

Я обернулся. Ко мне быстрыми шагами направлялся молодой мужчина. На нём был серый костюм, и это его одеяние шло вразрез с неформальной атмосферой собачьего смотра.

— Вы помните меня? — спросил он, остановившись в паре шагов и протягивая руку для рукопожатия.

— Да, припоминаю, — ответил я, пожимая его ладонь и щурясь, как будто мне слегка неловко.

— Юрий, — с готовностью подсказал он.

Но я отлично всё помнил: и его имя, и обстоятельства, при которых мы с ним познакомились. Ещё бы мне было его не помнить. Это был сын старого приятеля Пахомова, того юбиляра, на чьём семейном празднике мне пришлось поработать со своим «Зенитом». Я тогда убедил его, что недомогание их с женой захворавшего ребёнка может оказаться серьёзной болезнью.

А ещё я помнил, где этот Юрий работает. Там, на домашнем торжестве, я догадался об этом по некоторым признакам. Позже спросил Пахомова, и тот мою догадку подтвердил.

Трудился Юрий, как оказалось, в Комитете государственной безопасности СССР.