Номер телефона Боброва я отыскал в телефонном справочнике. Позвонил, объяснил ему ситуацию, договорились встретиться. В обеденный перерыв я поспешил по центру города к улице Маяковского, где и проживал этот «потеряшка». Я рассчитывал по-быстрому отдать портмоне и потом успеть перекусить в кафе перед второй половиной рабочего дня.

Солнце припекало почти по-летнему, в стремительно высыхающих лужах купались воробьи. Но остановиться и спокойно насладиться картинами уходящего лета не получалось, да и мысли мои были заняты другим.

Карман оттягивало портмоне. Я очистил его от грязи, и теперь оно выглядело вполне прилично, хоть и было не новым. Внутри лежали документы и двадцать шесть рублей, которые я добавил из своих скудных запасов. В кармане оставалось пару рублей с мелочью, но получка была уже завтра, так что не страшно. Снова подумалось о том, что надоело перебиваться от зарплаты до зарплаты, высчитывая каждую копейку. Требовалась какая-то надёжная финансовая основа.

Но больше меня сейчас занимало другое. Учитывая специфику моей миссии, мне нужно было держаться подальше от людей из «органов». А у меня, как специально, всё складывалось ровно наоборот. Рядом крутился Степанов со своим старшим товарищем, потом мелькнул тот парень из КГБ, сына которого укусил клещ. А теперь ещё вот этот ветеран МВД.

Правильно ли я поступаю, возвращая найденное человеку из милиции? Не проще ли было просто выкинуть его, как это сделал хитрый Славик? Или, например, взять документы — и оставить в таком месте, где их точно найдут?

Все эти мысли перечёркивались одним соображением. Я не хотел врать сыну. Игорь был уверен, что я верну документы и деньги тому, кто их потерял, лично в руки. Не сделай я этого, потом мне будет трудно смотреть ему в глаза и учить его честности и порядочности.

Бобров ждал у подъезда, я узнал его лицо по фотографии. Невысокий, крепко сбитый мужчина за пятьдесят в серой кофте и спортивных штанах. Его лысина светилась на солнце, пучки волос по бокам торчали настороженно. Взгляд был цепким и изучающим.

Я подошёл, сжимая в руках портмоне.

— Александр Александрович?

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

— Я вам звонил. Нашли вот, — я протянул ему вещь. — Дети подобрали в сквере, сразу не сказали, поэтому и получилось всё через время.

Бобров взял портмоне, сразу достал и просмотрел паспорт и милицейскую книжечку. Его лицо оставалось мрачным.

— Проверьте, всё ли на месте, — сказал я. — Денег вроде бы было столько, дети сказали, двадцать шесть рублей.

Он поднял на меня взгляд, потом протянул руку. Выражение лица у него при этом было такое, что я не сразу понял: имеется в виду рукопожатие. Ладонь его была сухая и очень твёрдая.

— Нещадов, — представился я. — Иван. Журналист, из «Крымского комсомольца».

— Вот как, — сказал он, — журналист. Это что же, мой кошелёк в газету принесли?

— Нет, в газету не приносили, его мои дети нашли, — объяснил я, не вдаваясь в лишние подробности. — Всё в порядке, всё на месте?

Бобров А. А. слегка усмехнулся, так хмуро, как будто возвращение потерянного его не обрадовало, а скорее наоборот.

— Да, денег где-то так и было, — мрачно подтвердил он. — И что я теперь тебе должен, товарищ Нещадов, журналист?

Вот оно что, подумал я. Этот сердитый бобёр Бобров просто не хочет быть мне обязанным. Или опасается, что за спасение его паспорта и непростой милицейской книжечки я запрошу слишком много.

— Мне ничего не нужно, Александр Александрович, — сказал я. — Мы же советские люди. У нас человек человеку — друг, товарищ и брат. На том и стоим.

Теперь уже я протянул ему руку — на прощанье. Пора было бежать: перерыв не резиновый, а в животе уже давно и настойчиво урчало.

Но Бобров, сжав мою руку, отпускать её почему-то не торопился.

— То, что люди мы советские, тут спору нет, — проговорил он, приблизив ко мне своё белое и, сказать по правде, довольно жутковатое лицо. — Но деньги ты всё же возьми. Возьми-возьми! Детишкам передашь, купят себе игрушек каких-нибудь. И мороженого.

— Нет, правда не надо, — сказал я. — Спасибо. Я с ними сам разберусь. А игрушек у них и так хватает. И мороженого тоже.

Бобров смотрел на меня в упор, руку не отпускал.

— Понимаю, — проскрипел он наконец. — Ну тогда пойдём со мной. Пойдём-пойдём! — повторил он и буквально потащил меня за собой по бетонной дорожке между кустами.

Слегка опешив, я пошагал за ним. Отказываться было как-то затруднительно: для этого пришлось бы вырываться и бежать отсюда бегом.

Мелькнула дверь подъезда, ключ заскрежетал в замке — квартира была на первом этаже. В прихожей было темновато, я успел заметить только стеклянную горку у стены. За стеклом тускло поблёскивали кубки — спортивные, наверное, какие ещё. Рассмотреть не удалось: хозяин потянул меня дальше, в комнату.

— Присаживайся, — Бобров указал на стул у стола.

Голос его уже не звучал приказным, хотя и мягче тоже не стал.

— Садись-садись, — повторил он. — Сейчас чай организуем. Ты не боись, надолго не задержу.

Он вышел на кухню, загремел посудой. Я огляделся. Комната была обставлена просто: стол, книжный шкаф, на стенах грамоты в рамках и фотографии — спортсмены, по одному, группами и с наградами на пьедесталах. Запах в квартире стоял холостяцкий, но не затхлый, крепко пахло сигаретами — и ещё чем-то, отдалённо напоминавшим машинное масло.

Мотоциклы он здесь разбирает, что ли? — подумал я, в прежней жизни у меня был один такой знакомый.

Бобров вернулся с двумя дымящимися чашками и тарелкой печенья. Поставил, уселся напротив меня.

— Пей, не стесняйся.

Я отхлебнул. Чай оказался крепким до горечи и обжигающе горячим. Ладно, подумал я, потянувшись за печеньем, начну свой обед с третьего блюда. Потом куплю по дороге пирожков с ливером, это будет на второе. А первого поем уже на ужин, когда домой вернусь. Хорошо ещё, этот Бобров борща не налил, с этим его радушием я бы отсюда до вечера не выбрался.

А Бобров меж тем сёрбал из своей чашки, а в промежутках посматривал на меня. Лицо его слегка переменилось. Исчезла сердитая складка у рта, а вместе с ней ушла настороженность. Глаза смотрели иначе, не то чтобы с теплом, но с каким-то новым непонятным выражением.

— А я ведь завтра собирался идти сдаваться, — сказал он негромко, кивнув на документы, которые положил на край стола. — Паспорт это ещё полбеды. А вот эту книженцию, — он показал, — терять никак нельзя. За это даже пенсионерам по шапке раздают.

Он усмехнулся, сдержанно, одними глазами.

— Ну, я-то не вполне пенсионер. Так что и получил бы ещё больше.

Я промолчал. Он поднял свою чашку, подул на пар.

— Я бы тебе чего покрепче предложил, — сказал он, глядя в чашку. — Но мне нельзя. А то потом кошельки теряются, документы… Вот так и живём. — Он отхлебнул, помолчал. — Где нашли-то?

— В сквере за кинотеатром «Космос», — ответил я.

Бобров кивнул, потёр пальцами белёсую бровь.

— Это возле реки? Я там всё облазил… Уже потом, следующим утром, но детишки твои раньше успели… Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается.

Он допил чай, поставил чашку на блюдце. Промокнул губы салфеткой.

— Спасибо тебе, — сказал он, глядя в сторону.

Получилось это у него как-то неловко — видимо, не привык никого благодарить. При этом он как будто о чём-то размышлял, прикидывал какие-то варианты.

— И за то, что нашли, а особенно за то, что в бюро находок не потащили, — продолжал Бобров.

Он помолчал секунду, взглянув на меня поверх стола.

— Я придумал, как могу тебя отблагодарить.

Я посмотрел на него. Он не торопился, будто всё ещё продолжая свои непонятные размышления. Потом он чуть отодвинулся от стола. Я увидел его поднявшуюся над скатертью руку, и внутри у меня всё похолодело.

В руке у Боброва был пистолет.

* * *

Пока Бобров смотрел, сжимая в руке оружие и поводя левой бровью, у меня в мозгу успело пронестись множество мыслей. Одна за другой, как автомобили на встречной полосе.

Неужели этот тип решил убрать свидетеля своего проступка, потери удостоверения? Решил застрелить меня у себя дома, для этого заманил, а потом избавится от тела? Но нас могли видеть вместе. Выстрел услышат соседи. Да и вообще — это была какая-то чушь.

Но, может, этот Бобров сумасшедший?

Я мельком посмотрел на него — на его массивную челюсть, глубоко посаженные глаза, тяжелый, исподлобья, взгляд. Внешность у Боброва была достаточно необычная. Я вдруг понял, что он напоминает мне маньяка. Если бы Бобров с этим своим лицом оказался серийным убийцей, это не было бы для меня чересчур удивительно.

Но всё тут же выяснилось.

— Стрелял когда-нибудь? — спросил он, кивнув на свой «Макаров». Голос его звучал ровно, чуть иронично, и точно без всякой угрозы. — Не в тире, по жестяным зайцам из мелкашки, а чтобы из боевого оружия, по-настоящему?

Я незаметно выдохнул. Напряжение мгновенно спало, хотя ноги всё ещё были готовы к движению, к прыжку.

— Стрелял, — ответил я. — Давно, ещё армии. И не из пистолета, а из автомата Калашникова.

Бобров усмехнулся, опуская ствол. Вместе с пистолетом опустилась и его приподнятая бровь.

— Не, из автомата это не то, — покачал он головой. — Из пистолета интереснее. Вообще-то я тренер по пулевой стрельбе. Раньше успевал и на соревнования, и в главке работать. А как на пенсию вышел, только этим и занимаюсь.

Он аккуратно положил пистолет на стол, стволом от меня, и поднялся. Стал рассказывать. Он, оказывается, заслуженный человек, мастер спорта. Теперь тренирует молодёжь.

— Вот мои чемпионы, — он кивнул на стены.

Я только сейчас по-настоящему рассмотрел фотографии в рамках. Парни и девушки с кубками, на пьедесталах, с медалями на груди. Грамоты, вымпелы. Бобров на некоторых снимках стоял рядом, суровый, но с лёгким отблеском гордости в глазах. Кубки на полках тоже сверкали металлическими боками во множестве, и турнирные, и персональные. Вот оно что.

Хозяин квартиры повернулся ко мне.

— Ты давай приходи, когда будет время. Вот тебе телефон…

Он сел обратно, взял с журнального столика карандаш и начал писать на куске бумаги. Потом остановился, хлопнул себя ладонью по лбу:

— Стоп, у тебя же есть мой номер, хе-хе.

Швырнул карандаш обратно.

— Так вот: номер есть, звони, я всё организую. Оно, стрельба эта, знаешь, такое увлекательное дело… Успокаивает. А может, и в жизни пригодится.

Я украдкой взглянул на него: он это что, всерьёз?

— Так уж и пригодится, — сказал я с усмешкой.

А сам подумал, скрывая интерес и радость от такого поворота: «Мне-то конечно пригодится. Но тебе, дядя, лучше не знать, для чего именно оно мне нужно».

Бобров воспринял мою усмешку по-своему.

— Не дай бог, конечно, но мало ли. Вдруг американцы на нас нападут? — Он пристукнул ладонью по столу. — У них там, говорят, в каждом доме по стволу, все стрелять умеют. А мы вот миролюбивые.

Эх, ветеран МВД Бобров, подумал я, глядя в его серьёзное лицо. Посмотришь ты ещё на эту войну. Американцы добьются своего и без оружия, уже через пять-шесть лет. А воевать на наших улицах мы будем сами с собой.

— Да, давай звони, — Бобров уже поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Постреляем с тобой. В галерее в спорткомплексе «Динамо» или на «Локомотиве», в общем, придумаем, договорюсь.

Я для вида пожал плечами, будто сомневаюсь и ещё ничего не решил. Кивнул:

— Хорошо. Спасибо за чай. И за предложение тоже спасибо. Пожалуй, позвоню как-нибудь.

Но внутри у меня всё ликовало. Надо же, как оно неожиданно и удачно подвернулось. Как будто сама судьба помогает.

Мы попрощались в прихожей. Я вышел на улицу, и тёплый воздух сентября ударил в лицо. Пистолет, стрельбище, тренировки — это было то, что мне нужно. Настоящее оружие — не молоток, не арматура, не лом.

Так-то пистолет для моих целей ещё нужно было добыть, и задача эта пока что не имела для меня решения. Но то был отдельный вопрос. Сейчас, раз выпала такая возможность, нужно выучиться хотя бы, как с этим пистолетом обращаться.

Я шёл по улице Маяковского в сторону здания редакции, а в голове уже крутился план: позвоню через неделю-две, не раньше. Чтобы не показаться слишком заинтересованным. А потом — начну учиться стрелять по-настоящему. Как научился дышать с аквалангом под водой. Как учился метать молоток.

Потому что впереди ещё не один маньяк, которого нужно ликвидировать. И ближайший из них оказался даже ближе, чем я мог это себе предположить.

* * *

Перед тем как идти в редакцию, я всё-таки успел заскочить в столовую. Взял гречневую кашу с котлетой, сел в углу и быстро, не очень тщательно пережёвывая, съел всё, что было в тарелке. Обеденный перерыв заканчивался, и нас, припозднившихся, в зале было немного. Все спешили, вилки с ложками мелькали в воздухе и часто звякали о стекло.

Тут за столиком позади колонны я заметил знакомое лицо. Степанов. Одет он был «по гражданке», костюм сидел на нём ладно, лицо было румяным и довольным. С ним за столом расположились двое его товарищей — такие же молодые, уверенные в себе ребята. Все трое пили компот и о чём-то негромко беседовали.

Степанов тоже заметил меня. Его губы растянулись в неприятной ухмылке. Он поднял руку, вытянул указательный палец и ткнул им в свои наручные часы. Мол, время идёт, жду ответа.

Я спокойно посмотрел на это его представление и отвернулся.

По пути к редакции я вспомнил об одном деле, время для которого уже, пожалуй, подошло. Осмотрелся, отыскал телефонную будку. Стены там были исцарапаны какими-то малолетними оболтусами — их, оболтусов, и в СССР хватало, юношеская дурость от общественного строя зависит мало. Я сунул в щель двухкопеечную монету и набрал номер Массандровского дворца.

В трубке погудело, потом ответил мужской голос. Был он низкий и спокойный, как у диктора на радио.

— Позовите, пожалуйста, Валерия, — попросил я. — Он там у вас на реставрации в залах работает.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Его сейчас нет. А кто его спрашивает? — поинтересовался голос, и в нём вдруг проступила явная заинтересованность и даже настойчивость. — Может быть, ему что-то передать?

Интонация была не музейная, не хозяйственная. Голос был милицейский — въедливый, привыкший как задавать вопросы, так и получать на них ответы.

— Да нет, — усмехнулся я понимающе. — Передавать ничего не нужно. Спасибо.

Я клацнул отбой. Значит, всё в порядке: тот вороватый Валера-реставратор всё-таки написал явку с повинной. А может и не написал, а пустился в бега, если у него совсем ума нет. Что ж, тогда время в бегах станет ему наказанием похуже, чем он получил бы по закону. Жизнь в постоянном страхе, по поддельным документам или вообще без них, и вечное ожидание стука в дверь.

У меня было ещё одно дело, и я набрал другой номер. Мне ответили. Это была работница отдела народного образования, знакомая Нещадова. Поздоровавшись и перебросившись парой дежурных фраз, я попросил её дать мне номер кого-нибудь толкового и ответственного из сектора опеки и попечительства. Есть, мол, один очень острый вопрос по условиям содержания ребёнка.

— Солдатова, сектор опеки, — произнёс сухой женский голос, когда я набрал продиктованный мне номер.

Я сказал, кто я такой и по чьему совету звоню. Потом описал суть дела. Назвал фамилию Славика.

На том конце провода на пару секунд повисла тишина, прерываемая шорохом перелистываемых бумаг.

— Да, есть у нас такие. Знаем эту семью, были сигналы из школы, от классного руководителя. Принимались определённые меры.

Я нахмурился, пальцы крепче сжали трубку.

— Просто знать — этого мало, — сказал я. — А принятых мер, как видно, оказалось недостаточно. Там у ребёнка не жизнь, а каждодневная борьба и беда. Настойчиво прошу вас оказать мальчику реальную помощь.

Мой уверенный тон плюс авторитет прессы возымели действие. Чиновница поняла, что просто так отмахнуться от меня не выйдет. В случае чего я ведь могу и критическую статью выдать или бумагу в обком накатать.

— Поняла вас, Иван, ваш сигнал принят. Я сегодня же возьму нашего участкового и сама схожу по адресу. Проверим обстановку, составим акт. На самотёк это дело не оставим, обещаю.

— Вот это правильно, — ответил я. — Спасибо вам, и удачи.

Я повесил трубку и вышел из будки.

В редакции я первым делом закончил разбираться со своими отчётными журналами. Пока во всех графах появились нужные галочки, прошёл примерно час. Пахомова на месте не было — он куда-то дёрнул ещё до моего прихода и пока не возвращался.

Я поднялся, взял конверт с фотографиями и отправился к Паше.

Мой товарищ сидел за своим столом в корреспондентском отделе и что-то строчил на листе, высунув от усердия язык. Увидев меня, он отодвинул бумагу в сторону и потянулся к стопке с папками.

— Давай, Вано, показывай, что у тебя там, — сказал он.

Нам нужно было выбрать фото, которые мы предоставим вместе с материалами по нескольким из последних репортажей.

Я разложил перед ним отпечатки. Мы стали выбирать, какие фотографии лучше подойдут к материалам. Просмотрели фото с так называемой «безалкогольной» свадьбы в Джанкое, повспоминали, посмеялись. Фотографии из Массандровского дворца мы уже смотрели раньше, но выбрать не успели. Теперь я отобрал несколько кадров интерьеров и один общий план, со сфинксами на фоне парка.

— А эти? — Паша ткнул пальцем в снимки реставраторов за работой.

— Эти не пойдут, — сказал я.

Паша удивился, но спрашивать не стал. Видимо, решил, что кадры получились неудачными по техническим причинам.

Мы уже почти закончили, когда дверь кабинета приоткрылась. В щель просунулась голова Маргариты. Причёска была аккуратно уложена, волосы блестели, губы были накрашены тщательно и ярко.

Она быстро обвела взглядом комнату и посмотрела прямо на меня.

— Нещадов, можно тебя на минутку? — сказала она и проворно скрылась обратно за дверью.