Я наспех оделся и выскочил на улицу. Было уже темно, с пасмурного неба падал мелкий дождь, он тихо шуршал в листве. Пустой троллейбус проехал в парк, его огни отразились на поверхности мокрого асфальта. Я шёл быстрым шагом, спешил, а в голове наперебой крутились тревожные мысли. Как же так, что могло произойти с Игорем? Он показался мне честным и положительным парнем, неужели я ошибся? Да и много ли нужно ребёнку, чтобы сойти с правильного пути…

От этих мыслей я прибавил шагу.

Дом, где жила тёща, светил во двор окном второго этажа. Я взбежал по лестнице. Тихо, стараясь не потревожить соседей по лестничной площадке, постучал в обитую дерматином дверь квартиры.

Зинаида Егоровна открыла сразу, словно стояла у порога и ждала. Лицо у неё было уставшим, под глазами залегли тени. Она молча кивнула, отступая в коридор, и я шагнул в прихожую. За дверью комнаты заметил насупленного Игоря, он сидел на диване. При моём появлении сын вскинул голову.

— Папа, — сказал он. — Пап, я не воровал никаких денег, честное слово! Бабушка всё себе понапридумывала!

— Помолчи лучше! — резко оборвала его тёща, и голос её показался мне не злым, а горестным и исстрадавшимся.

Я махнул сыну рукой: спокойно, дружище, сейчас разберёмся. Потом взглянул на Зинаиду Егоровну, жестом показал ей на кухню. Решил: пожалуй, будет правильно, если сначала расскажет она. Тёща прошла вслед за мной и плотно прикрыла дверь. Кухня была тесноватая, здесь пахло газом и жареной капустой.

Мы расселись на светлые стулья без спинок, я приготовился слушать.

— В общем, у нас тут такие дела, — мрачно начала тёща, говорила она негромко, чтобы не услышал внук. — Я не знаю, когда это случилось, но я обнаружила всё только сегодня. Полезла к нему в стол, точилка для карандаша понадобилась, сломался карандаш, а я кроссворд в «Огоньке» собралась разгадывать. А там, в столе… В общем, обнаружила у него… Вот…

Она полезла в карман халата и достала почтовый конверт, протянула мне. Я заглянул внутрь. Там лежали марки, новенькие, цветные. Два набора: один на тему космоса, другой с кораблями. К маркам прилагались и блоки — особая форма, марки с широким полем, они ценились ещё больше марок. Всё это стоило каких-то денег, но вряд ли сумма была чересчур крупной. Я подкидывал Игорю на карманные расходы. Может, Наталья, да и сама Зинаида Егоровна тоже что-то подкидывали. С чего это тёща так разволновалась, было пока непонятно.

Но скоро это выяснилось.

— Я сходила в «Союзпечать», посмотрела, почём эти марки. Недешёвые они, три пятьдесят за набор. Но там же не только марки…

Тёща ссутулилась, скрипнула стулом.

— Вчера я у него видела импортную жвачку, с уткой из американского мультика, их цыгане на рынке по рублю продают. У него было две штуки — сказал, друг угостил. Я ещё подумала: что это за такой богатенький друг? А сегодня мне соседка Никифоровна сказала, что наш Игорь её внучке Ленке подарил альбом и набор фломастеров, и было это вечером первого сентября. Позавчера это было, Иван, понимаешь? Сколько он уже всего накупил! И это мы ещё не всё знаем.

Да, я понимал. Малой где-то раздобыл денег, и они жгли ему карман. Он тратил их налево и направо, затеяв жить на широкую ногу.

— Сегодня вечером, — продолжала Зинаида Егоровна свой рассказ, — я его прижала как следует. Спросила напрямик: откуда богатство? А он не знает, что сказать, глаза прячет. Потом придумал, что нашёл деньги на улице. Не умеет он врать… И слава богу — но это с одной стороны…

Она бессильно облокотилась на стол. Плечи её опустились.

— Что же это творится, господи… — тёща вдруг обхватила руками голову, в глазах заблестели слёзы. — Это он с этим Славиком бестолковым связался, оттуда беда и пришла. Там отец пьёт, мать такая же, за сыном никто не следит. А он и Игорька за собой потащил… А ведь если до разбирательства дойдёт, то это всё, конец. В детскую комнату милиции на учёт поставят, пятно для нашего Игоря на всю жизнь! С таким клеймом его потом ни в один институт не возьмут, в комсомол не примут. Биографию парню сломают с самого детства. А Наташа… Наташа в санатории, я не стала ей звонить. Не справляется она с ним одна, и со мной вместе тоже не справляется, видишь, что получилось…

Я молча выслушал её причитания, пусть выговорится. Слова тёщи были в отношении Натальи, пожалуй, несправедливы. И вместе с тем мыслила она в правильном направлении.

Я тронул её за локоть, успокаивая. Потом поднялся со стула:

— Давайте я теперь с ним поговорю.

Сказано это было твёрдо, я не спрашивал разрешения, я просто ставил в известность. Тёща притихла, посмотрела на меня снизу вверх заплаканными глазами, вытирая лицо кончиком фартука. И молча кивнула.

* * *

Я зашёл в комнату и притворил за собой дверь. Игорь сжался на диване. Было похоже, он ожидал, что сейчас начнётся экзекуция — крики, угрозы и обвинения. Весь подобравшись, он глядел на меня испуганными глазами. Не плакал, но было понятно, что слёзы совсем рядом и могут появиться в любой момент.

Какую-то вину парень за собой определённо ощущал, и в грудь меня кольнула тревога.

Но я не стал повышать голос. Спокойно придвинул стул, сел напротив и посмотрел на сына.

— Ну, давай, рассказывай. Как всё было на самом деле — честно, по-мужски. И, главное, ничего не бойся.

Сейчас важно было убедить его, что я на его стороне. Что пришёл сюда не для того, чтобы орать и наказывать. А хочу помочь — и выпутаться из неприятностей вместе с ним.

Игорь посмотрел оценивающе, шмыгнул носом. За последнее время мы с ним неплохо подружились. Но дистанция между родителем и ребёнком-подростком всегда имеет место, даже если отношения самые безоблачные. Это как между начальником и подчинённым.

Явно успокоившись от моего ровного тона, Игорь заговорил.

— Ну… мы в сквере за кинотеатром гуляли, со Славиком. И около скамейки нашли кошелёк. Он там прямо возле урны лежал. Большой такой, широкий… Может, это и не кошелёк, я не знаю, как такое называется…

— Портмоне? — спросил я, и сразу подумал: блин, а не из будущего ли это иностранное слово? Но нет — Игорь, кажется, его слышал.

— Да, — закивал он, — портмоне. Наверное. Ну вот, оно там лежало в траве, между лавкой и урной, ещё и в грязи всё вымазанное. Мы сначала подумали, что оно старое, выбросил кто-то. Подняли, открыли, а там документы какие-то, ну и деньги. Целая куча, двадцать шесть рублей.

Игорь вздохнул, взглянул на меня. Чувствуя моё доверие, он заметно приободрился. Я кивнул: давай, мол, дальше.

— Я сразу сказал: надо взрослым отнести, хотел бабушке, раз мама пока в санатории. Ну или тебе позвонить. Чтобы вы отнесли в милицию, а милиционеры нашли хозяина этого кошелька, то есть, как его там… А Славик тут как давай мне рассказывать. Ну, что не надо к взрослым идти. У тебя, говорит, семья нормальная, тебе и так деньги дают, дарят на праздники, да и просто так, наверное. А у меня, ну то есть у него, у Славика, всё совсем по-другому. Он таких денег никогда в жизни сам не увидит. Его родителям, он сказал, точно нельзя показывать, они всё отберут и на водку спустят, они все деньги пропивают. А этот, чей кошелёк, он сказал, сам виноват — тоже напился, небось, и потерял.

Сын говорил быстро, захлёбываясь и сам себя перебивая. Я слушал молча, не встревал.

— Да и в милиции, — продолжал Игорь, — эти деньги просто себе заберут, если им принести. Это тоже Славик сказал. А потом замолкнул, я посмотрел: а он чуть не плачет. А он, хоть и ниже меня ростом и на физкультуре предпоследний стоит, почти никогда не плачет… Я и согласился тогда. Ну, раз ему эти деньги так нужны. Сказал, пусть он себе все забирает, но он ни в какую — нет, говорит, всё должно быть по-честному… Ну, то есть, поровну…

Игорь взглянул на меня, опустил голову.

Я смотрел на сына и понимал: не врёт. Рассказ был складным, подробным, вряд ли он бы всё это придумал. Особенно про Славика, с его «милиционеры всё себе заберут». И по глазам его, чистым и доверчивым, было видно, что парень говорит правду.

— А документы там какие были? — спросил я. — И где они сейчас?

— Мы не очень рассматривали, — виновато ответил Игорь. — Паспорт какого-то дядьки был, синяя книжка ещё какая-то и бумажки в пачке. Славик сказал, что он это всё на свалку выкинет, чтобы нас не нашли. Мол, так надо сделать — и концы в воду.

— Понятно.

Я украдкой вздохнул, мысленно прикидывая, что нужно делать дальше. Но сразу же вернулся к куда более важному вопросу.

— А скажи вот, Игорь… Если бы ты нашёл этот кошелёк один, без Славика — как бы ты поступил?

— Я бы бабушке сразу отнёс! — Игорь ответил мгновенно, даже не задумавшись. — Честное слово, папа! Я же так и хотел сначала.

Я увидел, что это правда. И с души окончательно отлегло.

— Ясно, — я слегка приобнял его за плечи. — Слушай, сынок, что я тебе скажу. Тут есть два момента. Первое: то, что ради друга ты пошёл на этот проступок и не испугался разделить с ним вину — это по-своему хорошо. Мужчина за друзей должен стоять горой. Но вот само это ваше решение забрать себе деньги… Ты сам как думаешь, это правильно?

Игорь понурился, разглядывая узор на ковре.

— Неправильно, — тихо проговорил он. — Плохо это, я знаю.

— Ладно, — я поднялся со стула и задвинул его обратно под письменный стол. — Ну, давай одевайся, пойдём.

Игорь удивлённо округлил глаза:

— Куда пойдём?

Я усмехнулся.

— К Славику твоему, конечно, куда же ещё.

* * *

Жилище семьи Славика выглядело неказисто, это мягко говоря. Это был частный дом в конце тёмной улицы. Забор покосился, с одной стороны вообще завалился и просто лежал на кустах.

Сам домик был приземистый, словно вросший в землю. Крыша, и стены выглядели так, будто построили дом ещё до войны. Возможно, так оно и было.

Сквозь ветки деревьев в доме тускло светилось одно окно.

Я постучал, и никто не открыл. Тогда я толкнул дверь, и она со скрипом подалась — не заперто.

Дверной проём был низкий, даже Игорю пришлось пригибаться. Мы прошли через тёмный коридор и заглянули в комнату. Внутри стоял кислый запах. По полу валялось всякое тряпьё, посуда, тапки, упавшая набок табуретка. Маленький чёрно-белый телевизор работал в углу на тумбочке, там шёл какой-то фильм, звука было почти не слышно.

На диване, распластавшись, храпел мужик. Он был в грязной майке и в семейных трусах, лица я не разглядел. Один его сандалий валялся на полу, другой — под столом. Сам стол был завален тарелками и пустыми бутылками.

В кресле напротив телевизора сидела женщина. Мать Славика, понял я. Она откинулась на спинку, глаза были открыты, но глядела она в одну точку — то ли на экран, то ли сквозь него. Посмотрела на нас мутным взглядом и тут же отвернулась обратно. Кто мы такие и зачем здесь, её не интересовало.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступать на валявшийся на полу хлам. Тут из другой комнаты вышел Славик. Увидел нас, замер на секунду, удивлённо и немного испуганно. На нём была помятая футболка, спортивные штаны и стоптанные шлёпанцы. Волосы были взъерошены, как после сна.

— Здравствуйте, — сказал он, переведя взгляд с Игоря на меня.

— Здорово, — ответил я. — Выйди на улицу, поговорить надо.

Он не стал спорить, только глянул на мать — та даже не шевельнулась. Игорь вышел на крыльцо первым, я следом. Славик на ходу натянул старую ветровку, вышел к нам, прикрыв за собой дверь.

Игорь сразу спросил:

— Ты куда те документы из кошелька дел? Выкинул?

Славик взглянул на него, на меня.

— Ну да, выкинул. А что?

— Надо их найти, — сказал я. — Это же где-то недалеко? Пошли, сходим.

Славик снова глянул на меня, потом на друга. Пожал плечами, буркнул: «Хорошо, сейчас». Зашёл в дом, я услышал его голос:

— Мам, я тут схожу в одно место.

Та в ответ промычала что-то невнятное.

Вышел он уже в кедах и в той же ветровке. Мы двинулись втроём под моросящим мелким дождём.

Славик шёл быстро, держа руки в карманах и немного сутулясь. Он то и дело настороженно косился на меня, но спросить что-то у Игоря не решался, помалкивал. Дождь висел в воздухе сырой пеленой, не сильный, но прохладный. Мы прошли мимо двух дворов, заборы там смотрелись получше. Потом дворы закончились, тропа попетляла в высокой траве и вывела на пустырь. Здесь было темновато. Только вдалеке горел синий глаз семафора, светились лампы на дальних столбах и поблёскивали под дождём рельсы.

В темноте я различил кучи строительного мусора, невысокие, по пояс. Когда приблизились, стали видны другие детали свалки: старые покрышки, тряпьё и какие-то мешки, разломанные ящики, обрывки бумаг. Попахивало прелью, но дождь прибил запах.

— Это где-то здесь, — сказал Славик, оглядываясь. — Вот, рядом с деревом.

Он двинулся вперёд, хрустя подошвами по битому стеклу. Походил вокруг невысокого скрюченного дерева, повертел головой. Я достал фонарик, который взял у тёщи, и мы с Игорем присоединились к поискам. Жёлтый луч запрыгал по земле, выхватывая из темноты то ржавую банку, то куски картона, то собачью кость.

— Смотрите на гвозди не наступите, — предупредил я своих юных компаньонов.

Лучше, конечно, было бы прийти сюда утром и искать при свете. Но дождь мог усилиться, и тогда документы размокнут. Они и так лежали тут уже несколько суток.

Мне подумалось о том, что здесь, в этом времени, хождение по ночной свалке не вызывает никаких опасений. Потому что всё то, что появится и полезет из всех щелей позже: бомжи, наркоманы в поисках денег на дозу, бандиты, прячущие трупы, скинхеды и прочая дрянь — ничего этого ещё нет. Всё это придёт после СССР. Да, маньяки есть. Но на огромную страну их — мизер, исчезающе малое количество. И чтобы оно исчезло совсем, полностью, подумал я, обводя лучом землю, я над этим работаю.

А здесь, на пустыре, опасаться можно разве что милиции. Если патруль заметит мужика с детьми ночью на свалке — вопросы обязательно возникнут.

Я вспомнил, как в Гурзуфе, перед ликвидацией маньяка Пономаренко, тоже шарил по свалке, искал проволоку — и там появились люди в форме. Выкрутился тогда, сочиняя на ходу. Сколько времени прошло? Недели три всего. А по ощущениям — куда больше. Насыщенная у меня здесь всё-таки жизнь…

А если сейчас появятся? — подумал я. Что тогда, тоже придумывать, врать — при детях? Вот это будет дилемма.

Но здесь никого не было, только дождь.

Тем временем Славик уже перекладывал с места на место какие-то доски. Те падали, отскакивали одна от другой и гремели. В ближайшем дворе затявкала собака.

— Ты точно здесь выкинул? — спросил Игорь.

Его товарищ что-то пробормотал себе под нос.

Фонарик мигнул, луч стал слабеть. Я вытащил батарейку, постучал о камень. Помогло, лампочка загорелась поярче — но это было ненадолго.

Я посветил во все стороны, осмотрелся. В отдалении увидел ещё одно кривое дерево, близнец того, под которым мы уже всё обшарили.

— Смотри, вон там ещё дерево, — сказал я Славику. — Может, там?

Славик глянул, наморщил лоб, побрёл туда. Мы двинулись следом.

Мусора там было ещё больше: грязный матрац, проржавевшая бочка, лежащая на боку старая газовая плита.

При виде этой плиты Славик обрадовался:

— О, точно! Здесь…

Он присел у плиты, закопошился, пошарил за ней рукой. И вдруг вытащил портмоне. Сквозь присохшую грязь в тусклом уже луче фонаря блеснула кожа.

— Отлично, — сказал я.

* * *

Когда мы пришли назад к дому Славика, тот попросил подождать. Забежал в калитку, юркнул в низкие двери своей избушки. И почти сразу выскочил обратно.

— Вот, — он протянул мне что-то в руке.

Ещё не глядя, я уже понял, что там будет. И не ошибся. Там были деньги: аккуратно сложенные трёшка и две пятёрки. Из доставшейся ему суммы пацан не потратил ни копейки.

Я посмотрел на его руки — грязные, ободранные, взглянул на потёртую и застиранную одежду. На то, как он мнётся и сутулится, будто ожидая подзатыльника. Я и так, пока шагали обратно со свалки к его дому, только и думал о том, какая же нелёгкая у этого пацана жизнь. И что надо ему как-то помочь, поговорить с отцом, с матерью — для начала.

Теперь я посмотрел на эти тринадцать рублей в его руках. И кое-что решил.

— Деньги оставь себе, — сказал я. — За находку документов полагается вознаграждение. Считай, что я тебе его выдал — стребую с хозяина кошелька, когда найду его и буду отдавать.

Он поднял глаза — недоверчиво, с явной радостью, которую тут же попытался спрятать. Забрал деньги, сунул в карман своих коротковатых штанов и, не говоря ни слова, убежал домой. Мы с Игорем постояли секунду, глядя на тёмные окна, и пошагали вниз по улице.

Игорь шёл молча, только иногда искоса на меня поглядывал.

— Ты деньги тоже оставляешь себе, — сказал я. — Но с уговором: не трать их на жвачку и на всякую ерунду. Лучше собирай на что-нибудь серьёзное. Понял?

Сам подумал: интересно, а на что он может собирать, чего ему хочется? Велосипед у него уже есть, настольный хоккей тоже. О магнитофонах в таком возрасте ещё, наверное, не думают, да и дорого, долго деньги откладывать.

— Точно, — сказал Игорь, раскрывая для меня эту загадку, — буду на спиннинг копить. Такой, знаешь, со специальной катушкой, там леска сама сходит и не запутывается…

— Безынерционная, что ли? — догадался я.

— Ага, — закивал сын, — безынерционная.

Что ж, это лучше, чем относить деньги цыганам за жвачку. Пусть собирает, пока рыболовный сезон не закончился и дожди не зарядили. А недостающую сумму, если что, я ему добавлю.

— Спиннинг это вещь, — сказал я. — Давай тогда, собирай. Потом сходим в «Спорттовары», выберешь себе.

— А что там выбирать? — удивился Игорь, — спиннинг там такой один.

Блин, точно, подумал я, никак не привыкну. В этом плане здесь, в прошлом, тоже хорошо — терзаться муками выбора приходится редко.

Я проводил сына до самой двери квартиры, на прощание обнял и пообещал скоро зайти. Он кивнул, виновато и благодарно, и скрылся за дверью. Оттуда выглянула тёща, я объяснил ей, что документы у меня и всё в порядке.

Дома я скинул туфли, умылся и сел за стол. Достал портмоне. Его содержимое я уже бегло просмотрел ещё там, рядом со свалкой. Теперь рассмотрел внимательнее.

Документа было два. Паспорт на имя Боброва Александра Александровича, 1934 года рождения — лысоватый мужик с фотографии смотрел неприветливо. А на фото с именной книжки «Ветеран МВД» он взирал на меня с таким видом, как будто собирался немедленно арестовать.