Наташа испуганно притихла у меня за спиной. Я стоял в готовности, ожидая и оценивая, сколько человек вывалится сейчас из этой ночной тени. Если двое, шансы у нас есть. С троими или четверыми я тоже выгрызу для нас шансы. Только для этого мне придётся убивать.

Вперёд из темноты шагнула лишь одна фигура.

Человек поднял руку, и я прикрыл Наташу ещё плотнее, готовый в любой момент принять удар или рывком оттолкнуть её за калитку. Но нежданный гость всего лишь чиркнул спичкой об коробок.

На секунду в темноте вспыхнул оранжевый огонёк. В его неверном свете я впервые увидел лицо Аббата. Оно было худым, мрачным, изрезанным глубокими сухими морщинами. С выступающими скулами и глубоко посаженными холодными колючими глазами.

Наталья за моей спиной вздрогнула. Я физически почувствовал, как ей там, позади меня, страшновато.

— Ваня… кто это? — едва слышно прошептала она, цепляясь пальцами за мой рукав.

Я жестом успокоил её, мягко обхватив её ладонь своей. И посмотрел Абатурову в лицо с пляшущими на нём отсветами огня.

— Давно ждёшь? — спросил я.

Аббат не ответил. Спичка догорела до его пальцев и погасла, снова погружая его фигуру в непроглядный мрак.

— Ну, тогда подожди ещё немного, — сказал я ему. — Я скоро вернусь.

Потом повернулся к Наташе:

— Пойдём. Я отвезу тебя домой… Давай встретимся в другой раз, не сегодня… Этот тип, видишь, всё нам испортил.

Я потянул её за руку, и она послушно шагнула за мной.

— Скоро приду обратно, — бросил я в темноту Аббату и повёл Наталью за собой к дороге.

Было похоже, что уголовник пришёл один. Другие тёмные силуэты за его спиной оказались просто ветками сирени.

Мы вышли на освещённую улицу. Я мельком оглянулся: нас никто не преследовал. Почти сразу подвернулось проезжающее такси. Я махнул рукой, мы сели на заднее сиденье, и машина направила свой ход в сторону дома тёщи.

— Так кто это такой, Ваня? — спросила Наталья, беспокойно всматриваясь в моё лицо.

— Да коллега один, — придумал я на ходу, стараясь её успокоить. — Фотокорреспондент из «Крымской правды». Обиделся на меня за то, что я его на прошлой неделе обошёл. Считает, будто я у него репортажный материал из-под носа перехватил. Вот и ходит теперь, сопит.

— Жуткий он какой-то… — поежилась Наталья.

— Есть немного, — усмехнулся я. — Как в той песне: на лицо ужасные, добрые внутри. Этот, правда, и внутри не добрый. Но бояться его точно не стоит. Я с ним разберусь.

Мы быстро доехали до её дома. Таксист остался ждать у тротуара с тикающим счётчиком.

Мы дошли до двери подъезда, и там Наталья вдруг замялась. Было видно, что интуиция её не подводит, она что-то чувствует.

— Ваня… Может, не пойдёшь? — тихо проговорила она, глядя на меня с тревогой и какой-то беззащитной нежностью. — Оставайся у нас. Ну, то есть здесь, у мамы. Места там хватит… Этот тип и правда жуткий.

— Да ну тебя, придумала тоже, — рассмеялся я, обнимая её за плечи. — Он ведь, если меня не дождётся, ещё больше обидится. Будет потом на всех перекрёстках трепаться, как я от него бегаю. Эй, да всё будет нормально, не переживай.

Я поцеловал её на прощание и пообещал завтра позвонить. Она поцокала по ступенькам. Я дождался, пока сверху, на этаже, за ней закрылась дверь квартиры, и вернулся к такси.

— Давай обратно, — сказал я водителю. — Туда, откуда приехали.

Машина высадила меня у переулка, и я направился к своему дому. Вокруг уже была ночь, тихая и тёмная. Небо заволокло тучами, бледная луна пряталась за ними, как будто чего-то опасалась.

Подходя к калитке, я незаметно всматривался в темноту. Ждёт ли ещё мне мой неприятный гость? И как именно он отреагирует на то, как я с ним обошёлся? Всё-таки заставить человека с такой репутацией ждать под забором — это вызов. Не попытаются ли за такое неуважение прирезать меня прямо на пороге дома?

Я подошёл к калитке, отщёлкнул металлический крючок. Сначала показалось, что во дворе пусто и Абатуров, не дождавшись, ушёл. Но тут на небе выглянула-таки луна, очертив бледным светом угол палисадника.

Аббат был здесь. Он сидел на корточках у стенки сарая — в привычной лагерной позе, положа локти на колени.

— Я уж думал, ты не вернёшься, — буркнул он. В его хрипловатом голосе проскользнула недобрая усмешка.

— Я здесь живу, — ответил я. — Куда мне ещё идти?

На секунду я задумался, где мне с ним говорить. Вести такого гостя в своё жилище не хотелось совершенно, нечего там делать этой уголовной роже. С другой стороны, оставаться на улице было ещё хуже: во дворе наш разговор могли услышать соседи. Я решил всё-таки завести его в квартиру, но ограничиться общением в коридоре.

Мы пошли к крыльцу. Из будки выглянул Рейган, собираясь залаять во всё своё собачье горло. Но, едва завидев Абатурова, пёс прижал уши, испуганно заскулил и попятился, забившись в самую глубину своей конуры. Пёс животным чутьём уловил исходившую от этого человека неясную угрозу. Аббат даже не повернул головы в сторону будки, прошёл мимо с полнейшим равнодушием.

Я отомкнул дверь квартиры, впустил его и встал у порога, не предлагая проходить дальше.

— Что хотел? — спросил я, глядя на него уверенно и спокойно.

— Ты, я смотрю, смелый, — насмешливо проговорил Аббат.

Во взгляде его проступало тяжёлое, неотвратимое выражение человека, привыкшего смотреть на окружающих с позиции силы и превосходства, свысока.

— Ты пришёл, чтобы мне это сказать? — перебил я.

— Или всё-таки не очень умный? — добавил он в задумчивости, как будто меня не слыша.

Я промолчал. Аббат шагнул ближе и чуть прищурился.

— Нет, — качнул он головой. — На дурака ты вроде не похож…

В нашем разговоре повисла пауза.

— Мне просто интересно стало, — продолжил наконец он. — Вся твоя компания всё сразу поняла. До каждого дошло, что к чему, каждый побежал деньги собирать. Один ты упёрся. Почему?..

Вопрос это был риторический, мой странный собеседник говорил сам с собой. Я терпеливо ждал, когда же он дойдёт до сути своих речей.

А он уставился на меня. Просто замер и начал въедливо, не мигая, вглядываться в моё лицо. В его серых, почти бесцветных как выцветший лёд глазах не было злости. Но в них было что-то такое, что навело меня на мысль: да, этот тип готов на многое. Он живёт не в тех измерениях, где обитают обычные люди. Это заставило меня незаметно поёжиться — но лишь на мгновение. Дальше я это незваное чувство прогнал.

Глаз я, конечно, не отвёл. Не хватало ещё отводить глаза перед всякими моральными уродами. Я выдержал этот его буравящий взгляд.

— Хм… — он тронул пальцем свой не очень тщательно выскобленный подбородок.

И тут я заметил, как в бесцветных глазах Аббата что-то изменилось. Он словно разглядел во мне нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Чего в простом советском фотокорреспонденте быть не могло. Каким-то звериным чутьём этот старый рецидивист и убийца разглядел во мне «своего» — человека, который тоже переступал через главный человеческий запрет. Того, кто перешагивал черту и забирал чужие жизни.

Аббат чуть заметно, уголкам губ, усмехнулся. Он понял, что я раскусил его взгляд. И между нами мгновенно возникло странное, жутковатое понимание двух людей, знающих цену крови.

Он подался вперед и заговорил — вкрадчиво, полушёпотом. Это был странный, смутный разговор. Он что-то плёл о праве сильного и о той самой черте. О том, что человек определяется по взгляду. Что спрятать сокровенное в глазах не всегда получается, и если там стоит отметка, её ничем не ототрёшь. В конце он договорился до того, что мы, мол, с ним чуть ли не одинаковые.

— Кто ты, фотограф из газеты? — пробормотал он.

Голос у него стал, как у пьяного. Я присмотрелся. Теперь мне казалось, что этот Абатуров не в себе. Вряд ли бухой, но, может, начифиренный или под наркотой.

— Нет, я не такой, как ты, — сказал я, глядя в его мутные глаза.

— Да?

Он криво усмехнулся.

— А это и без разницы. То твои дела. А платить по долгам всё равно придётся.

— Платить мы не будем, — отрезал я. — А то, что вы уже забрали, придётся вернуть.

Аббат наклонил голову, словно не расслышал меня. Или не поверил, что расслышал правильно.

— Ты, что ли, с ума спрыгнул, с такими разговорами? — Он шагнул назад и взялся за дверную ручку. — Отдадите, что должны, или все поляжете, и неважно, кто ты там такой.

Теперь взгляд его был совершенно трезвый и чёткий.

— Я всё сказал, — закончил он. — Дальше говорите с Полозом.

Уголовник Абатуров скрылся за дверью, оставив её открытой.

Я захлопнул дверь, прошёл на кухню и уселся за стол. В моей душе разливалось опустошение. Этот проницательный хрен с татуированными руками каким-то удивительным образом смог меня рассекретить. Что мне теперь с ним делать?

Первая мысль была: подготовиться — и отправить его туда же, куда я отправляю других моральных уродов, маньяков. На тот свет, к чертям в преисподнюю. Но с такими решениями нужно было не спешить. Этот враг был, пожалуй, по-своему опаснее тех монстров. И, главное, он был не один.

Но после разговора с Бобровым я знал, что у него имеется уязвимое место. А теперь я увидел кое-что ещё. На руках у Абатурова было много татуировок, но одну я приметил особо. Медвежья лапа с выставленными большими когтями. Точно такая же попадалась мне на руке у другого человека, и не так давно. То был двоюродный брат Ирины из редакции, Николай Тищенко, в своё время отсидевший, а теперь проживающий в селе Лозовое. Тракторист, которого шантажировал сливавший соляру в реку водитель ЗИЛа, Лёха Шуруп.

Так что теперь я знал, кто станет в этом деле моим следующим собеседником.

* * *

Утром, с работы, я позвонил Наташе. Убедившись, что со мной всё в порядке, она заметно обрадовалась. Мы договорились встретиться в ближайшее время.

А вечером я поехал в Лозовое.

Николая я нашёл на окраине села, у реки. В этом месте вода покидала узкие глинистые берега и расходилась широким плёсом. Течение здесь было медленное, как раз для рыбалки.

Солнце висело над далёкими холмами. В остывающем воздухе пахло сырым илом, а со стороны села тянуло ещё и дымом, там жгли листья и сухую ботву.

Николай сидел на перевёрнутом дощатом ящике у самой воды. В руках он держал бамбуковое удилище, рядом лежала брезентовая сумка. Я вспомнил, как и сам любил посидеть порыбачить — в прошлой своей жизни. Но сейчас отвлекаться на воспоминания было не время.

— Привет, Коля, — поздоровался я, спускаясь по откосу и усаживаясь на ствол упавшей ивы в паре метров от него.

Он взглянул на меня, удивился.

— Здорово, Иван.

Коротко качнул головой, протянул руку для приветствия. Взглянул в воду, на поплавок из белого гусиного пера, который неподвижно замер на зеркальной водной глади вблизи камышей. Перевёз взгляд обратно на меня, и в глазах его застыл закономерный вопрос.

— Ну как, клюёт? — спросил я.

— Не особо, — ответил Николай.

Он продолжал смотреть на меня, понимая, что приехал я сюда не для того, чтобы интересоваться его рыболовными успехами.

Поплавок на воде качнулся, пустив по воде пару расходящихся кругов. Николай это заметил, чуть напряг в готовности кисть. Потом рука его расслабилась — то была не поклёвка, просто рыбная мелочь, носясь по поверхности, игралась с самим поплавком.

— Я к тебе по делу, Николай, — заговорил я, глядя, как на противоположном берегу в камышах тихо показалась осторожная серая утка. — Хочу про одного человека спросить. Его называют Аббатом.

Рука моего собеседника снова напряглась, хотя перо-поплавок теперь не шевелился. А может, то мне просто показалось. На тыльной стороне ладони, у большого пальца, виднелась блёклая синяя наколка — та самая, медвежья лапа.

— Я слышал про него, — спустя паузу спокойно проговорил Николай, не сводя глаз с поплавка. — Знаю, что он из города и что среди своих он при авторитете. Но он в Симферополе крутится, а я здесь, в селе кукую. Ты лучше там, в городе, у знающих людей и поспрашивай, больше пользы будет. А я не при делах уже давно. Так что: и хотел бы тебе помочь, да не могу.

Он пожал плечами и поднял повыше воротник своей потёртой и выгоревшей штормовки.

Я понял, что просто так разговор у нас не склеится. Мне нужно выложить на стол все свои карты — тогда, может быть, и выйдет преодолеть его понятную опаску и отчуждение.

— Мы с моими друзьями по глупости вляпались в одну паршивую историю, Коля, — начал я, вдумчиво подбирая слова. — Пошли искать одних, а наткнулись на других, не тех — обознались. Ну и наваляли им по ошибке. Они тоже те ещё уроды оказались, так что не жалко. Но дело не в том. Мы думали, на этом всё и закончится, да не тут-то было. За них вписался этот самый Аббат со своими людьми…

Николай слушал меня молча, глядел на воду. Но было заметно, что воспринимает мои слова он очень внимательно.

— В общем, они выставили нам счёт, — продолжал я. — Немалую сумму. Решить по мирному не получилось. Они стали показывать зубы, ловили нас по одному, махали ножами. Угрожали навредить близким… Мои друзья решили, что лучше будет заплатить. Один, Витя, чтобы нас вытащить, отдал все свои сбережения. Он откладывал, на «Москвич» копил… Передал конверт с деньгами, а его просто кинули. Деньги забрали, а через день позвонили и заявили, что ничего не получали, это Виктор, мол, пытается их кинуть. Нас просто хотят бесконечно доить, Колян. А я с этим не согласен.

Николай дослушал мой рассказ до конца. Поплавок качнулся от прошуршавшего в камышах ветра и опять застыл в неподвижности.

К этому моменту я уже понимал, что приехал сюда правильно. Татуировки не были простым совпадением, и по времени отсидки Николай с Аббатом не разошлись. Этот тракторист непростой судьбы знал то, что могло мне помочь. Оставалось убедить его этим со мной поделиться.

— Паршиво, — сказал Николай, не поворачивая головы. — Встряли вы по полной программе. Но… Я-то здесь чем помогу? С Аббатом я тягаться не потяну, и из тех, кто сможет, тоже никого не знаю.

Я посмотрел на него. Он сидел ко мне вполоборота, но взгляд мой явно чувствовал — я это видел ясно и отчётливо. И понимал его состояние. Недавно я крепко ему помог. Теперь он тоже мог мне помочь. Но он опасался, последствия у всего этого могли оказаться слишком серьёзными.

Осуждать его я не мог. Но мне было очень нужно его содействие.

— Коля, мне известна одна вещь, — сказал я. — Абатуров убил на зоне очень авторитетного человека. Сделал он это по заказу и при прямом содействии лагерной администрации.

Николай медленно, словно через силу, повернул ко мне голову. В его глазах проскользнуло понимание, что отсидеться у него скорее всего не получится. Эту его мысль я про себя одобрил.

— Вот как, — тихо проговорил он, пошевелив плечом. — Но если ты знаешь такие факты, зачем прикатил ко мне в Лозовое?

— За деталями, — прямо ответил я. — Мне нужны подробности того случая.

Говоря это, я смотрел на его руку — ту, где синела когтистая и растопыренная медвежья лапа. Так, чтобы было всё понятно.

Николай молчал. Было видно, как внутри у него идёт отчаянная борьба. Он определённо хотел мне помочь. Но вероятность, что эта помощь может круто подставить его самого, ясно маячила у него перед глазами. Подставляться ему не хотелось.

— Послушай меня, Иван, — заговорил наконец он, повернувшись ко мне и неосознанно потирая то место, где была наколота татуировка. — Ты же понимаешь, что если хоть кто-нибудь прознает, что я тебе здесь что-то рассказал… Меня же спалят тут… Вместе с хатой и огородом…

Он понял, как это всё звучит, и тут же поспешил оправдаться.

— Не за себя опасаюсь, пойми, — объяснил он. — Но у меня мать старенькая, ей каково придётся?.. И ещё Лидия у меня есть…

Я его совершенно не осуждал.

— Я прекрасно понимаю твои опасения, Коля, — мягко кивнул я. — И подставлять тебя под удар я не собираюсь. Давай договоримся и вместе придумаем, как сделать так, чтобы я Аббата прижал, а он о тебе не догадался. Если ты прожил здесь все эти годы, то и дальше тебя в этом твоём Лозовом никто не найдёт. Так что давай, рассказывай.

Николай долго смотрел на гладкую поверхность реки, взвешивая мои слова. В камышах тихо шелестел осенний ветерок, где-то вдалеке глухо продрынчал деревенский мотоциклет.

Наконец мой собеседник тяжело вздохнул и на что-то решился. Он поднял своё бамбуковое удилище и подтянул леску к берегу. Крючок был пуст, невидимая рыбёшка слопала-таки наживку. Николай неторопливо достал из кармана хлебное месиво, сделал шарик, насадил на изгиб крючка.

Он вытер пальцы о брезент штормовки, больше думая не об удочке и рыбалке, а собираясь с духом.

Примерившись, он сделал плавный и точный заброс. Гусиное перо с тихим всплеском встало на воду и снова замерло без движения.

А Николай положил удилище на воткнутую в землю деревянную рогатку, повернулся — и рассказал мне всё, что знал.