Вернувшись из Иркутска, я снова погрузился в размеренную редакционную работу. Контраст между туманным и уже морозным в это время года сибирским краем и тёплым крымским октябрём ощущался остро, но в рабочую колею я вошёл быстро.

За пару дней я успел сгонять в два места. Первым был посёлок Новый Свет и знаменитый завод шампанских вин — там в широких тоннелях Голицынских подвалов хранилось в запылённых бутылках толстого стекла оно, шампанское. Репортаж обещал выйти неплохой, снимки тоже. Ну и наш редакционный «бобик» уехал оттуда не пустым: в багажнике позвякивало, а водитель Михалыч довольно ухмылялся в свои хомячьи усы.

Вторым адресом был Белогорский совхоз, там я пофотографировал уборку поздних сортов винограда. Не всё, как оказалось, вырубили под руководством генсека с пятном на лысой голове. И слава богу.

Я занырнул в работу, но мысли мои то и дело возвращались к предстоящему в конце недели. Я ждал новой встречи с Наташей.

Впрочем, было ещё одно не менее важное дело. Ещё в понедельник я позвонил Боброву и договорился о встрече. Он сам настойчиво звал меня пострелять в тире, так что звонку моему не удивился. Мне действительно требовалось освоить навыки владения оружием — в моей миссии это, понятно, было совсем не лишним. Но вообще-то ветеран МВД нужен был мне сейчас для другого.

Мы встретились неподалёку от парка Гагарина и пошли к стрелковому комплексу спортивного общества «Динамо». Там, укрытый в тенистых аллеях у берега Салгира, притаился ведомственный тир.

На проходной дежурный в милицейской форме при виде Боброва вытянулся в струнку и чуть ли не честь отдал. Тот в ответ лишь небрежно кивнул.

— Это со мной, — бросил он, и меня пропустили без единого вопроса.

В помещении тира никого не было. Бобров клацнул выключателем, и заморгавшие длинные лампы осветили серые, пропахшие порохом и оружейным маслом оштукатуренные стены. Они тянулись туда, где темнели ростовые мишени.

Мой наставник зазвенел ключами, открыл металлический шкаф. Подошёл, выложил на деревянный верстак три тяжёлых кожаных кобуры.

— Ну что, Иван, из чего пробовать будем? — проговорил он, с привычной ловкостью расстёгивая клапаны. — Вот тебе наши, как говорится, три кита: пистолет Макарова, ТТ и «Стечкин».

На столешнице передо мной чернели три стальных силуэта. Бобров взял в свою широкую ладонь длинноствольный «Тульский Токарев», погладил воронёную машинку.

— Мой любимый, — с теплотой произнёс ветеран. — Старая школа, тридцать седьмой год выпуска. Пробивная сила серьёзная, пуля плотная. ТТ — оружие с характером. Поначалу может быть непросто, но если привыкнешь — не подведёт.

Я взял переданный мне ствол, подержал в руке. Пистолет лежал в ладони тяжело, веско.

— А можно я начну с «Макарова»? — сказал я, взглянув на компактный ПМ.

Бобров хмыкнул, приподняв бровь:

— «Макар»? И чем же он тебе глянулся? ТТ мощнее, а «Стечкин» с его двадцатью патронами в магазине — вообще пулемёт.

— Этот мне как-то привычнее, — объяснил я. — В кино про милицию его часто показывают.

— Ясно, — скривился Бобров, на его лице проявилось что-то похожее на усмешку.

Я пожал плечами. Почему я выбрал пистолет Макарова на самом деле, знать ему было не нужно. Мне требовалось раздобыть собственный ствол. А единственный вариант, о котором можно было размышлять хотя бы теоретически — оружие, имевшееся у банды человека по кличке Аббат. А это был ПМ, пистолет Макарова.

— Ясно, — повторил Бобров. — Ладно, вставай к рубежу. Ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Двумя руками не держи, здесь тебе не кино. Локоть чуть присогнут, не блокируй сустав. И самое главное — отработка спуска. Не спеши. Жми плавно, мягко и — обязательно на выдохе.

Свои слова милицейский ветеран сопровождал наглядной демонстрацией. Встал в стойку, вытянул руку со своим любимым ТТ, прицелился.

Громко и сухо бахнул выстрел, эхом разнёсся по подвалу. Сразу следом за ним прозвучали ещё два. Запах порохового дыма ударил в нос.

— Ну, давай теперь ты.

Я дослал патрон в патронник и прицелился в мишень на дистанции двадцати пяти метров. Мушка в прорези замерла. Выдох, плавное нажатие…

Выстрел, «Макаров» вздрогнул в руке.

— Четвёрка на одиннадцать часов, — Бобров затянулся сигаретой, которая непонятно когда успела оказаться у него в руке. — Сдёрнул-таки в конце. Ничего, просто палец ещё не чувствует ход. Давай ещё раз.

Я сделал глубокий вдох, выдохнул наполовину и снова замер. Вспышка, отдача в сустав, гильза со звоном отлетает в сторону. Восьмёрка. Следом — девятка.

Мы расстреляли по три магазина. Я слушал советы Боброва, впитывая каждое слово, и чувствовал, как мышечная память прежнего Нещадова переплетается с моими формирующимися рефлексами. Навыки эти пригодятся. И, надеюсь, скоро.

Когда мы закончили стрельбу и уселись на лавку в «предбаннике» тира чистить оружие, я решил, что пора переходить к главному вопросу.

— Александр Александрович, — начал я, разглядывая блестящий затвор ПМ. — У меня к вам есть разговор. Такой, не совсем официальный…

— Слушаю, — Бобров даже не оторвал взгляда от ствола ТТ, который аккуратно протирал ветошью.

— Я снова со своими проблемами. Тут один мой знакомый… не тот, что своровал на работе колбасу, другой… Он хороший парень, и не чужой мне человек. И он по глупости встрял в нехорошую историю. Повздорил по случаю с кое-какими людьми. Судя по всему, они принадлежат… к местному криминальному миру, назовём это так. Теперь вот не знает, как из этого выпутаться. Я хочу ему помочь.

Бобров отложил шомпол и посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом мента с тридцатилетним стажем.

— И что от меня требуется?

— Обращаться в милицию он опасается, — продолжал я свою «легенду». — Вроде как не с чем туда идти. Да и боится он, что получится только хуже. — Мне бы поговорить с кем-то из действующих сотрудников уголовки… Узнать, с кем мы вообще имеем дело, послушать умные советы. Но с моим журналистским удостоверением в такие сферы не сунешься. Мне нужно, чтобы вы замолвили за меня слово. Чтобы какой-нибудь знающий опер согласился пообщаться, да не просто так, а откровенно.

Мой собеседник помолчал, отложив пистолет и трогая пальцем свой выпуклый подбородок.

— Так, а что конкретно тебе нужно узнать? — спросил Бобров, в своём стиле: напрямую, без лишних реверансов.

— Узнать об одном человеке. Получить по нему информацию, — ответил я.

— Что за человек? Есть о нём что-то — фамилия, имя, кличка?

— Есть, — кивнул я. — Есть кличка: Аббат.

Рука Боброва с ветошью осталась висеть в воздухе. Он взглянул на меня, затем медленно перевёл взгляд на висящий на стене плакат, пистолет в разрезе. В глазах милицейского ветерана проскользнуло нечто странное.

— Аббат? — негромко переспросил он. — Надо же, какое совпадение. Как раз совсем недавно о нём вспоминал.

* * *

Как выяснилось, Бобров ушёл в отставку совсем не так давно. А до этого он был действующим оперативником — и не где-нибудь, а именно в уголовном розыске.

С Бобровым мне вообще везло: появившись на моём пути случайно, благодаря найденному сыном портмоне, он сам предложил мне тренировки по стрельбе. Потом оказался сослуживцем начальника УВД. А теперь вот — и того полезней.

Так что искать выходы на других милицейских работников, которые с посторонними обычно разговоров не ведут и информацией не делятся, больше не требовалось. Всё, что происходило в криминальной среде Симферополя за последние годы, Бобров держал в своей памяти от и до.

Не то чтобы старый опер тут же выложил мне всё на блюдечке. Человек он был скрытный, упрямый, лишнего слова из него было не вытянуть. Но я для него был уже не просто посторонним «газетчиком», а человеком как бы не вполне чужим. Я с благодарностью вспомнил сына Игорька с его товарищем Славиком. Как удачно они слонялись тогда зачем-то возле кинотеатра — и нашли бобровский кошелёк.

Теперь в процессе нашего с Бобровым разговора всплыла одна удивительная деталь. Оказалось, ветеран МВД на досуге пишет книгу. Не художественный детектив для широкой публики, как можно было подумать. Нет, сугубо профессиональное произведение — воспоминания из своей оперативной практики, как методическое пособие «для служебного пользования» молодым операм. Рассказал он об этом с неожиданной для его сурового вида застенчивостью. Был явно смущён, потирая блестящую лысину.

— Словарный запас у меня, сам понимаешь, чисто протокольный, — вздохнул Бобров, покручивая в пальцах зажигалку. — А хочется, чтобы вещь получилась толковая, не несла косноязычием за километр. Чтобы коллеги, особенно молодые, читали бы вот это моё с интересом… А не только через силу и по команде…

Надо же, кто бы мог подумать. Этот каменный истукан был не чужд литературных амбиций.

Размышлял я буквально одну секунду.

— Думаю, Сан Саныч, с этим я смогу вам помочь, — заверил я милицейского ветерана. — Сам я хоть и журналист, но не акула пера, просто фотокорреспондент. Но у нас в издании есть очень толковые ребята. Глянут, помогут. Мы вам эти воспоминания так причешем и отредактируем, что в Академии МВД как учебник издадут.

Паша возьмётся точно, подумал я. А может, и самому Самохину это покажется интересным, материал-то там наверняка сильный, да ещё, что называется, из первых рук.

Бобров посмотрел на меня с благодарностью. Мой искренний бартер сработал: я получил его расположение, а он — надежду на профессиональное оформление своего труда.

И тогда ветеран МВД Бобров развязал язык.

Первым делом развеялась вся мрачная загадочность вокруг прозвища этого уголовника. Оказалось, кличка «Аббат» не имела никакого отношения ни к монастырям, ни к церковной теме, ни к какой-то другой романтике. Просто фамилия у него была — Абатуров. Абатуров Алексей. И никакого средневекового мистицизма.

— А я-то думал… — усмехнулся я.

— Да, с непривычки звучит солидно, — согласился Бобров.

Для меня это словно сбросило с фигуры неизвестного противника тёмное покрывало. Никакого злого гения не существовало. Перед нами был не серый кардинал преступного мира. А просто стареющий уголовник с вполне прозаической фамилией.

Но это было далеко не всё. Бобров, позитивно настроенный после моего обещания помочь с рукописью, выложил кое-что получше. Это была такая информация, что у меня от удивления глаза полезли на лоб. Услышать такое я вообще не ожидал. И теперь внимательнейшим образом намотал себе на ус.

— Абатуров сейчас старается сидеть тихо, — рассказывал между тем Бобров дальше. — Все они любят навешать лапши про воровскую честь и уголовную романтику. Но самому ему снова греть тюремную шконку нафиг не упёрлось. Вместо него его «шестёрки» выступают. Среди подручных Аббата есть такой тип, Полоз, он им там хорошо мозги промывает. Вот те могут и подрезать. А то и пристрелить, у этой кодлы запросто может иметься ствол.

Бобров сделал короткую паузу, а я подумал о том, что информацию он даёт верную: вот, и про Полоза упомянул.

— Могут, могут, — уверил он. — Чтобы в городе знали, что с ними лучше не связываться. Такие там понятия. Так что твоему товарищу лучше отойти в сторону. Ну, если есть такая возможность. Или отдать, что там от него требуется. Да, да, — угрюмо кивнул он лысой головой. — Так это для него обойдётся дешевле всего. А иначе — либо сам попадёт на скамью подсудимых… Либо грохнут его почём зря.

Я сделал вид, что удивлён таким мрачным пророчеством.

— Так и есть, — подтвердил Бобров, разгоняя рукой клубы сигаретного дыма. — При этом сам Аббат будет формально ни при чём, всё сделает и сядет за это другой человек. И для него, для исполнителя, это будет как бы доблесть, понимаешь? Они годы готовы просидеть за решёткой ради места в их дурной иерархии.

Мой собеседник развёл руками.

— Идиоты, что поделаешь, — он покачал головой и вздохнул. — Недоработки нашей системы воспитания.

Я полностью с ним согласился.

Мы вышли с территории ведомственного тира. Я благодарно пожал Боброву руку. Он сегодня очень мне помог, хотя даже сам не догадывался о том, насколько его помощь может оказаться существенной.

Правда, тогда я ещё не догадывался об этом и сам.

* * *

А между тем настал вечер концерта Юрия Антонова, на который я пригласил Наташу. Проходил он в Крымской филармонии. О том, какими правдами и неправдами я добыл эти два билета и сколько за них переплатил, я старался не вспоминать. Главное — всё получилось и ценные бумажные прямоугольники лежали у меня во внутреннем кармане куртки.

Я заехал за Натальей. Пока она завершала последние приготовления в комнате перед зеркалом, я ждал в прихожей. За эти десять минут мы успели переброситься парой фраз с тёщей. Она общалась со мной уважительно и доброжелательно — былые обиды окончательно улетучились.

Конечно, ко мне вышел сын Игорь. Я расспросил его про школу и дела, а потом достал заранее приготовленные подарки: традиционный железный рубль, а ещё набор кубинских марок — крутой, с боксёрами, самому понравился. Глаза у парня загорелись.

Игорёк прекрасно всё понимал. Он видел, что папа пытается вернуть маму, и что этот процесс вошел в свою решающую фазу. Пожимая мне руку на прощание, сын улыбнулся совсем по-взрослому и тихим шёпотом пожелал удачи.

За углом дома нас дожидалась белая «Волга» с шашечками. Водитель сидел спокойный и довольный жизнью: я заплатил ему за ожидание и за дорогу с запасом, так что он готов был ждать целый день, а потом везти нас хоть на край света. Гулять так гулять, это был не тот случай, чтобы экономить. Мне вспомнился моряк Георгий из соседнего дома. Вот как надо тратить деньги, а не поить окрестную шантрапу, подумал я. Впрочем, Георгий в последнее время, кажется, взялся за ум и больше не буянил.

В филармонии царил аншлаг. Зал был забит под завязку, публика собралась нарядная и воодушевленная. Это был праздник: блестели хрустальные люстры, сверкали в предвкушении глаза. В воздухе мешались ароматы духов — от сладковатых и дефицитных французских до строгого запаха «Шипра» и «Красной Москвы». Женщины пришли нарядными, с пышными завивками и в модных кофтах. Мужчины в своих отглаженных пиджаках старались хоть немного им соответствовать.

Когда Антонов, молодой, в джинсовом костюме и со своей знаменитой пышной шевелюрой, стуча подошвами выбежал к рампе, зал взорвался аплодисментами. Скоро зазвенели первые аккорды, зазвучал знакомый голос. Никаких фонограмм: о таком безобразии здесь ещё не слышали, звук гитар и пение были только живые. После первых трёх песен к сцене через узкий проход устремились женщины, протягивая артисту букеты из осенних гвоздик и пушистых разноцветных хризантем.

Выступление сразу продолжилось.

Когда зазвучала песня «Под крышей дома своего», я почувствовал, как внутри защемило. Каждое слово этой песни сегодня звучало для меня очень точно, прямо в цель. Следом пошла «От печали до радости» — и она идеально ложилась на всё то, через что мне пришлось пройти за последние месяцы. И другие мелодии правильно соотносились с моим настроением. А песни, которые к тому времени маэстро ещё не написал, звучали у меня в голове всё равно — в воспоминании, сами по себе.

А вот когда затянулась «Море, море, мир бездонный…», в памяти некстати всплыло то, как я в акваланге ликвидирую в толще воды маньяка Пономаренко. Я отогнал эту мрачную картину прочь. Хватит с меня пока смертей. Вместо этого я подумал, что обязательно в ближайшее время побываю с Наташей и Игорем где-нибудь на побережье. Купаться в октябре уже поздновато, но просто погулять у моря, подышать соленым воздухом — будет замечательно.

«Мечта сбывается и не сбывается…» — стал дальше выводить со сцены певец Антонов.

«А моя мечта сегодня обязательно сбудется», — подумал я, накрывая ладонью тонкую руку Натальи, лежавшую на подлокотнике. Она не отняла руку и тихо ответила на моё пожатие.

После концерта мы не спеша брели по тихому осеннему Симферополю. Воздух был прохладным и чистым. Я что-то говорил, когда неожиданно Наташа остановилась.

— Ты как-то изменился, — сказала она, вглядываясь мне в лицо.

Её глубокие глаза блестели в свете уличных фонарей.

— Похорошел? — отшутился я, хотя вполне догадывался, о чём она говорит.

— Взгляд стал другим, — Наташа смотрела мне в лицо внимательно и не моргая.

Перестав шутить, я уверенно и спокойно ответил на её взгляд.

— Я просто повзрослел, — объяснил я.

— Дай-то бог…

Она постояла ещё немного, потом потянула меня за руку, и мы не спеша пошагали дальше.

Город был нарядный и как будто праздничный в своих жёлтых листьях на ветвях деревьев и в лужах под ногами. Редкие прохожие смотрели на нас двоих, мне казалось, с завистью.

— Пойдём ко мне? — предложил я, когда мы проходили по кольцу на площади Советской. А потом сразу поправился: — Вернее, к нам. В нашу квартиру. Домой.

Наталья остановилась, посмотрела на меня, заулыбалась. Я тоже усмехнулся своей оплошности. А она обняла меня, прижалась ко мне всем телом и без тени сомнений ответила:

— Да, пойдём.

Не разрушая объятий, мы пошагали по тротуару.

Путь наш лежал от центра в сторону родных, но более окраинных мест. Электрического света здесь было чем дальше, тем меньше. Нам это, в общем, не мешало. К нашему дому мы подошли уже в полной темноте. Единственный уличный фонарь в конце переулка еле теплился, тусклое свечение из окон ничего увидеть не помогало.

Я шагнул к калитке и стал нашаривать дужку крючка.

Вдруг из густой тени сиреневых кустов у забора, где сгустилась самая непроглядная тьма, донёсся отчетливый шорох.

— Иван? — раздался оттуда хриплый мужской голос. — Не спеши. Поговорить бы.

Я мягко задвинул Наталью себе за спину и прищурился, всматриваясь в темноту:

— Ты кто там такой, чего тебе надо? — сказал я. — Я занят сейчас.

— Я Аббат, — ответили из тьмы.

В следующий миг чернота за кустами колыхнулась. Сколько фигур она там у себя скрывает, было непонятно.

Я шепнул Наташе стоять тихо и шагнул вперёд.