Я ехал обратно в центр города и отчётливо понимал, что положение у Бори — хуже некуда. В ОБХСС его сейчас с особым цинизмом «прибьёт» Степанов. А если адвокату удастся перевести дело назад в районное УВД, то от подчинённых полковника Ильина Толстому может прилететь ещё сильнее. И что теперь делать?

А времени практически не оставалось. Степанов наверняка уже взялся за Борино дело со всей своей злой и уязвлённой энергией. Адвокат в такой ситуации сможет разве что немного скостить срок. Да и то не факт, учитывая наши непростые обстоятельства.

Поразмыслив как следует, я решился на шаг, который до последнего откладывал. Я решил обратиться к своему знакомцу по возвращённому портмоне Боброву. На чудо я особо рассчитывал. Глупо было надеяться, что этот ветеран МВД вдруг возьмёт да и окажется лучшим другом Ильина. Но Бобров полжизни отдал органам и наверняка знает там всех и каждого. Может, хотя бы подскажет, к кому обратиться и через какую дверь зайти.

Я набрал его номер из уличного автомата и договорился о срочной встрече. И уже через полчаса сидел в знакомой комнате с кубками на полках и фотографиями стрелковых чемпионов на стенах.

Не вдаваясь пока в подробности, я рассказал ему, что мой близкий друг по глупости попал под следствие. Дело, мол, перекидывают из отдела в отдел, а главная загвоздка — в начальнике районного УВД по фамилии Ильин.

— Вы случайно не знаете его? — спросил я, заглядывая Боброву в глаза.

Взгляд его был как всегда непроницаем.

— Знаю, конечно, — спокойно ответил Бобров, проведя рукой по поверхности стола. — Очень хорошо знаю. Мы с ним вместе службу начинали, ещё с лейтенантских должностей.

Я обрадовался — надо же, всё-таки повезло. Но тут же осёкся, заметив, как ещё более посуровело лицо моего собеседника.

— Только помочь я тебе с ним не смогу, — вздохнул дальше Бобров. — Наши служебные и жизненные пути с Ильиным разошлись. Резко и по глубоко принципиальным соображениям. Мы с ним, мягко говоря, не ладим. Он слишком жаждал взобраться наверх. Да и сейчас… Хм, ладно… Подробности тебе ни к чему, но поверь на слово: если я стану за кого-то хлопотать, он из чистого упрямства сделает всё наоборот. Так что извини, журналист. Тут я тебе не помощник.

Эх, разочарованно подумал я. Не успел обрадоваться, а тут вот оно что. Облом.

— Так, а что там вообще стряслось-то? — спросил Бобров. — В чём суть дела? Расскажи, может, хоть советом помогу. Не хочется тебя с пустыми руками отпускать.

Я вздохнул и коротко пересказал ему разговор с дедком из частного сектора. Описал, как Боря Толстый на рассчитал свою богатырскую силу, швыряя мешок балыка через высокую стену. Ну и всё остальное.

Бобров слушал меня с каменным лицом. Он вообще почти все эмоции встречал с этой своей непроницаемой миной. Но по мере того как он вникал в суть дела, лицо ветерана начало странно меняться. Вдруг из его груди вырвался какой-то неестественный, клокочущий звук. На мгновение я испугался, решив, что у моего пожилого собеседника случился спазм или прихватило сердце. Но тут его плечи мелко затряслись.

Я понял, что Бобров смеётся.

Это было жутковатое зрелище. До этого момента я его не то что смеющимся — даже просто улыбающимся, кажется, ни разу не видел. А теперь… Ощущение было такое, как если бы вдруг засмеялся, например, танк. Или вековая гранитная скала.

— Хы-хы-хы, — прохрипел Бобров, вытирая выступившую слезу краем ладони. — Да уж, насмешили вы меня…

И тут, глядя на этот жуткий смех милицейского ветерана, меня внезапно осенило. В голове мелькнуло, вспыхнуло — и тут же сложилось.

Я понял, что именно мне нужно сказать полковнику Ильину, чтобы тот сам, своими руками, порвал дело Бори Мельника на мелкие кусочки.

Резко поднявшись со стула, я порывисто пожал Боброву руку.

— Рад был повидаться, Александр Александрович, — сказал я. — Бежать мне надо.

— Ну давай, — удивлённо ответил он на моё рукопожатие.

Я устремился к дверям.

— Так, а это… — окликнул меня Бобров, когда я уже держался за дверную ручку. — Ты пострелять-то придёшь, журналист?

— Приду, — твёрдо пообещал я. — Приду обязательно.

* * *

Пробиться на приём к полковнику Ильину оказалось делом непростым. Секретарша в приемной стояла насмерть, непреклонно заявляя, что начальник УВД занят и граждан по личным вопросам сегодня не принимает. Пришлось пойти на крайние меры. Уловив момент, когда из кабинета вышел какой-то майор, я едва ли не штурмом вломился в приоткрытую дверь, аккуратно оттеснив плечом пискнувшую от неожиданности девушку.

Естественно, после такого разговор с полковником начался далеко не на приветливой ноте.

— Что вам нужно? Почему вы врываетесь без разрешения⁈ — Ильин, грузный мужчина с лысиной, сердито поднял голову от разложенных на столе бумаг. Его лицо налилось багровым. — Лена, позови дежурного!

— Не надо дежурного, товарищ полковник, — спокойно сказал я, делая шаг вперёд. — Просто по-другому к вам не попасть, а у меня срочный и важный разговор. Я журналист, вот моё удостоверение.

Я достал и показал красную книжку с надписью «Союз журналистов СССР».

— Разговор этот, — добавил я, — может оказаться важен как для меня, так и для вас.

Секретарша, застыв в дверях, вопросительно смотрела на шефа. Ильин секунду раздумывал, буравя меня взглядом, затем кивнул ей: ладно, мол, свободна, сам разберусь. Когда дверь за ней закрылась, он отодвинулся от стола и уставился на меня немигающим взглядом.

— И по какому же поводу вы устроили этот цирк? — спросил полковник раздражённым тоном.

— Я насчёт задержанного вчера на хладокомбинате Бориса Мельника.

— Из-за этого? — Ильин на секунду насторожился, его глаза сузились. — И что вы от меня хотите? При чём здесь вообще ваша газета?

— Газета ни при чём, — ответил я. — Я пришёл сюда не по редакционному заданию, а сам по себе. Задержанный Мельник — мой близкий друг.

— Друг? И что теперь⁈ — полковник вспыхнул, как костёр, в который плеснули керосина. Он с силой хлопнул ладонью по столу. — Да какого чёрта⁈ Вы пользуетесь журналистским статусом, врываетесь в кабинет к начальнику управления УВД, и ради чего? Чтобы просить за своего приятеля-ворюгу? И что вы мне сейчас скажете? Что он хороший парень? Да что о нём вообще говорить! Он совершил кражу государственного имущества, глупо попался с поличным. И теперь гарантированно сядет в тюрьму. Какие здесь могут быть разговоры⁈

Ленин с портрета на стене смотрел с сочувствием, а вот хозяин кабинета — совсем сурово и недобро.

— Он действительно хороший парень, — согласился я, не смутившись и не обращая внимания на его крики. — И на эту глупую кражу его толкнули некоторые, скажем так, жизненные обстоятельства. Но я, товарищ полковник, пришёл к вам поговорить совсем о другом. Видите ли… У меня есть основания полагать, что если дело Мельника дойдёт до суда, это может серьёзно повредить не только Борису. Но и кое-кому ещё.

— Кому же? — спросил Ильин.

— Вам, — сказал я.

— Что⁈ — полковник на секунду даже растерялся, словно не поверив собственным ушам. А затем его глаза от возмущения поползли на лоб. — Ты… ты мне угрожать здесь надумал⁈ Какая же наглость…

Он что-то забормотал себе под нос. Его взгляд зашарил по столу и упёрся в телефонный аппарат. Мне на миг показалось, что полковник раздумывает, что ему сделать: сорвать трубку и вызвать конвой либо просто схватить этот аппарат и запустить им мне прямо в голову.

— Да не угрожаю я, бог с вами, что вы такое говорите, — ровно произнёс я, качая головой. — Вы, давайте, выслушайте меня. Остыньте и просто послушайте…

Я сделал небольшую паузу и заговорил: неторопливо, взвешивая каждое слово. Я принялся раскладывать перед ним перспективы, к которым может привести обнародование обстоятельств Бориного задержания.

По мере того как я говорил, Ильин постепенно менялся в лице. Гнев из его взгляда никуда не делся, но теперь он разбавлялся тяжёлым и напряжённым размышлением.

Я настойчиво нажимал на самые чувствительные точки. История-то выходила поистине эпическая. Стоит делу дойти до суда — и весь город, а за ним и область будут со смеху кататься. Мешок с ворованным балыком падает на крышу служебного автомобиля начальника УВД. Это же готовый анекдот, хохма года! Люди будут пальцем на него показывать. Но самое страшное для Ильина было даже не это. Информация о таком курьёзе может дойти до высокого министерского начальства. И с этого момента толковый, заслуженный и перспективный милицейский руководитель полковник Ильин станет ассоциироваться у вышестоящего руководства исключительно с летающим мешком колбасы. И от этого ярлыка ему будет не отмыться.

Я помнил слова Боброва о том, как важна для этого Ильина его карьера. Мечтает полковник, наверное, о генеральских погонах. И бил я именно туда. Одно нелепое происшествие — и годы безупречной службы летят коту под хвост. И всё превращается в анекдот.

— Нет, ты мне всё-таки угрожаешь, — тихо, с какой-то затаённой, осторожной злостью произнёс Ильин. Тон его изменился, стал более собранным. — По-другому, но угрожаешь… Думаешь, я испугаюсь, что ты тиснешь об этом всём в своей газетёнке?

— Боже меня упаси вам угрожать, товарищ полковник, — искренне ответил я. — Да и, должен заметить, у нас не газетёнка, а уважаемое областное издание, орган ЦК ВЛКСМ. Но даже если бы я сошёл с ума и захотел такое написать… Подобный материал в нашу прессу в жизни не пропустят, вы ведь сами это прекрасно понимаете. Но человеческую молву-то — не остановить. А если будет суд, то огласки и разговоров уже точно не избежать. Анекдоты у нас ведь тоже нигде не печатают, а их вся страна наизусть знает и друг другу пересказывает.

Полковник сидел неподвижно, задумчивый, мрачный и злой. Он понимал, что я прав на все сто процентов.

— Тут есть и ещё один нюанс, — добавил я, закрепляя успех. — Всё ведь может повернуться гораздо хуже. Наверху этот случай могут счесть не безобидной нелепостью, а показателем, оценкой вашей и ваших коллег работы. Тут ведь смотря как преподнести. Ваши недоброжелатели обязательно нашепчут руководству: да в Симферополе, мол, мимо хладокомбината спокойно проехать нельзя — прямо на головы милицейскому начальству мешки с краденым через стены летят! Вот как у них в области обстоят дела с охраной социалистической собственности… Понимаете, о чём я говорю?

Ильин был далеко не дурак. Он всё понял. И задумался уже по-настоящему, барабаня пальцами по глянцевой поверхности своего широкого начальственного стола.

— И ведь в министерстве могут прислушаться к такому навету, — тихо продолжил я. — Хотя это будет совсем несправедливо по отношению к вам. У нас, конечно, воруют… Но не больше, чем везде. Да и товарищ мой Боря пошёл на кражу вовсе не из корысти или жадности. Так сложились обстоятельства…

Ильин долго молчал, глядя куда-то мимо меня, на стену или в окно. Наконец он тяжело вздохнул и спросил глуховатым, каким-то очень усталым голосом:

— Что там за обстоятельства?

Я лишь махнул рукой, разыгрывая досаду:

— Да дурак он, товарищ полковник. Вместо того чтобы к нам, друзьям своим, прийти и помощи попросить, решил сам с проблемами разобраться и по-быстрому денег добыть. Вот и добыл на свою голову…

— Так он, говоришь, твой друг? — Ильин посмотрел на меня через стол.

— Ещё какой, — вздохнул я. — Бестолковый, конечно, совсем… Но от этого он мне менее дорогим не становится.

— Ясно, — кивнул полковник.

По его взгляду мне стало понятно: Ильин созрел Он готов спустить дело Толстого на тормозах. Но при этом ему важно сохранить лицо. Полковник не хотел, чтобы это выглядело так, будто он испугался. И что причина его решения — всё то, о чём я ему здесь наговорил.

Я подыграл ему без колебаний. Дальше говорил исключительно о Боре: о том, что парень живёт вдвоём со старенькой матерью, которая без него просто пропадёт, что он честный труженик — ну, если не считать этого злополучного мешка. Убеждал, что Боря уже и так по уши наказан этим случаем и угрозой тюрьмы. И что больше к комбинату даже близко не подойдёт, разве что заскочит написать заявление по собственному желанию.

— Ладно, — проворчал полковник, сделав вид, что долго думал и колебался. — Помогу я твоему товарищу. Ради его матери. Переквалифицируем всё на мелкое хищение, не влекущее за собой уголовной ответственности. Из ОБХСС дело, разумеется, заберём обратно в райотдел. А там отдадим этого балбеса вам на поруки. Только вот… там ведь какой-то кладовщик у них на комбинате успел дать показания о систематических кражах. Кобзев мне докладывал.

— Кладовщик, который Алексеич? Он уже отказался от своих показаний, — ответил я. — Сказал, что погорячился и всё перепутал. Нужная бумага уже у следователя.

Ильин удивлённо приподнял брови. В его глазах промелькнуло нечто, очень похожее на профессиональное признание моих способностей. Такого он явно не ожидал.

— Вот как? Быстро же вы действуете, молодой человек. Оперативно.

Я скромно развёл руками и улыбнулся:

— Ну так друг в беде — это ведь святое, товарищ полковник.

* * *

Я вышел из кабинета Ильина и направился на улицу. Виктора и адвоката нигде не было видно — наверное, они ушли обратно в адвокатскую коллегию. По идее, сейчас, в ближайшее время, Борис должен был оказаться на свободе. Я решил не уходить и расположился на лавочке во дворе УВД, чтобы дождаться Толстого.

Тут из-за угла здания показался Степанов. Ну, понятно, подумал я. Этот гад решил не терять время и поскорее допросить Борю здесь, в райотделе.

Я чувствовал себя вымотанным: беготня, разговоры, езда туда и сюда — всё это сказывалось. Степанов, видимо, принял мою усталость за уныние. И решил позлорадствовать.

— Правильно горюешь, Нещадов, — процедил он, останавливаясь рядом со мной. — Не поможешь ты своему «корешку». И твои ребята из… из засекреченного ведомства… тут тоже не вмешаются. Или, может, балыки на хладокомбинате тырили в рамках операции госбезопасности, а? — Он негромко и ехидно рассмеялся. — Ну, давай, расскажи мне об этом, вдруг я поверю…

Он торжествующе заглянул мне в лицо.

— Молчишь? Оно и понятно. Ладно, не буду отвлекать. Пойду допрашивать этого твоего Мельника. А ты не теряй время, иди, насуши сухарей. Принесёшь потом, я ему передам.

Довольный собой, он развернулся и пошёл к зданию УВД. Я слушал его с каменным лицом. Ничего ему, конечно, не сказал — зачем портить человеку сюрприз.

Минут через пять Степанов появился вновь. Теперь его осанка и походка были далеки от прежних. Он прятал от меня взгляд, лицо было пунцовым, как будто где-то в кабинетах райотдела его натёрли свёклой. Степанов торопливо прошагал по дорожке, скользнул за ворота УВД и исчез.

Едва он скрылся из виду, как в воротах показались Виктор и Эдик. Увидев меня, они ускорили шаг.

— Ваня, — начал Виктор, подходя. — Мы тут с адвокатом, это самое… В общем, он сказал, что если кое-что сделать, то есть небольшие шансы на то…

Я хотел сказать, что это уже неважно, но не успел.

В этот самый момент двери УВД распахнулись, и в их проёме возник Боря Толстый. Он осмотрелся вокруг, потом его взгляд остановился на нашей компании. По его лицу медленно расплылась широченная, очень счастливая улыбка.

Я, Виктор и Эдик одновременно вскочили с лавки.

— Толстый, бестолковая ты сарделька! — крикнул Эдик, и мы все трое бросились к нашему другу.

Последовала тёплая, душевная сцена — не хватало только музыки, как в каком-нибудь сентиментальном кино. Мы крепко обнимали Толстого, хлопали его по спине, смеялись. Он был свободен. С этим, слава богу, разрешилось.

С этим покончено, думал я, когда мы шли подальше от милицейского двухэтажного здания. Теперь надо вернуть деньги Виктора, вырвать их обратно из гнусных уголовных лап. И вообще, со всей этой блатной шелупонью вопрос надо было как-то закрывать. Потому что пора уже. И так слишком много крови они у нас попили.