Металл ствола упёрся мне между лопаток неожиданно и бесцеремонно. Я замер. Страха не было, просто оказалось не до него — сознание мгновенно начало прикидывать действия. Попробовать уйти с линии огня и перехватить оружие? Слишком рискованно. Ружьё позади меня ходило ходуном, передавая лихорадочную дрожь чужих рук. Человек, тыкающий стволом мне в спину, был явно не в себе, и моё резкое движение могло превратить его нервную дрожь в непроизвольный выстрел. К тому же до меня донёсся кислый запах спиртного.

Пришлось остаться на месте и ждать.

— Не шевелись, падла… — пробормотали сзади, голос был глухой, невнятный, и немолодой. — Наконец-то я тебя нашёл. Крадёшься тут, выслеживаешь… Кого ещё убить задумал, сука?

Ствол дрогнул и ткнулся мне в спину сильнее. Сложив всё в уме, догадаться было нетрудно: за моей спиной стоял отец одной из погибших девчонок. Убитый горем мужик, решивший вершить самосуд.

Как нужно действовать, я понял сразу. Опустил напряжённые плечи, чуть повернул голову. Произнёс негромко, уверенным и раздраженным тоном:

— Что здесь происходит? С ума сошёл, мужик, милиции в спину двустволкой тыкать? Опусти ружьё, пока делов не натворил.

Мужик сзади запнулся. В его сопении мне послышалось сомнение. Но отступать он пока не хотел.

— Какая… какая ещё милиция? Врёшь… Ты мне зубы не заговаривай.

— Не дёргайся, тебе говорят, — резко осадил я его. — Сейчас я достану документы. Отведи ствол в сторону. А то бахнешь ненароком с перепугу, сорвёшь нам всю операцию.

Я плавно завёл руку во внутренний карман куртки, достал свою журналистскую «корочку». Помахал нею у себя за плечом, перед его лицом. В темноте переулка разобрать, что это за документ, было невозможно, на то и был расчёт.

Появление красной картонки, а также нужные слова и мой уверенный тон — сработали. Мужик явно засомневался. Он подался назад, ствол стал упираться в позвоночник уже с меньшим нажимом.

Закрепляя успех, я не спеша, без резких движений развернулся к мужику. Рассмотрел его в отсвете фонарей. Передо мной стоял немолодой, крепкий ещё работяга с седыми висками и измученным, серым от горя лицом.

— Убирай уже это, — сказал я, кивнув на ружьё. — Разрешение-то хоть есть?

— Есть… — буркнул мужик хмуро и как-то растерянно.

Он медленно опустил стволы в землю. Глядя в его глубоко посаженные потухшие глаза, я узнал в нём себя. Такого, каким я был там, много лет назад, в прошлой жизни.

— Я из области, — негромко и доверительно заговорил я, тесня его к проулку, в темноту. — Специальная группа. Вижу и понимаю, какое у тебя горе. Но не мешайся здесь, очень тебя прошу. Проводится операция, ты можешь всё испортить, и тогда этот урод уйдёт от расплаты. Мы ведём его плотно, сегодня будем брать.

Мужик растерянно посмотрел в сторону сияющего огнями клуба, переступил с ноги на ногу, не зная, что делать. Было заметно, что он поверил мне.

— Иди домой, отец, — добавил я, мягко подталкивая его в нужном направлении. — Иди. Дальше мы сами.

Он медленно кивнул, соглашаясь. На его плечи словно навалилась вся тяжесть прожитых дней — он как-то резко «сдулся», обмяк и сгорбился. Движением человека, привыкшего исхаживать с ружьём окрестные леса, он забросил двустволку на плечо и, не говоря больше ни слова, исчез в черноте переулка.

* * *

Взглянув вслед этому неожиданному мстителю и переведя дух, я сосредоточился на доме культуры. Людей на освещённой площадке у колонн становилось больше — видимо, танцы подошли к концу. Из дверей повалила толпа. Среди галдежа и весёлых нетрезвых криков компании расходились в разные стороны, следить за всем этим становилось непросто. Группки девчонок сновали туда и сюда, парни крутились рядом, спеша познакомиться с теми, с кем не решились заговорить в зале.

И тут среди сутолоки я засёк Щербакова. Он двигался быстро и целенаправленно. Вскоре он нырнул в темноту неосвещённой улицы. Я тут же устремился за ним.

Через несколько минут быстрого и осторожного преследования я увидел, как он догнал двух девчонок. Маньяк заговорил с ними. Я не слышал слов, но всё они были известны мне и так.

По моему первоначальному плану я должен был перехватить ублюдка ещё до того, как он прицепится к жертвам. Но ничего, это было не критично. Девчонки не станут помехой для того, что я задумал.

Я перешёл на противоположную сторону улицы и, скрываясь в чёрном пространстве за густыми кустами, быстро обогнал эту троицу. Выбрал заранее намеченную точку в проулке и замер, ожидая их приближения.

Через пару минут послышались голоса. Щербаков шёл рядом с девчонками, что-то им рассказывая на ходу. Пора. Я выступил из своего укрытия и, нарочито громко топая ботинками, побежал им наперерез. Я придал голосу простоватую и безобидную интонацию, чтобы никого не напугать раньше времени, и ещё издалека позвал:

— Эй, люди! Мужик, подожди!

Я подбежал к ним. Остановился так, чтобы единственный далёкий уличный фонарь был прямо у меня за затылком. Моё лицо теперь тонуло в глубокой тени, и рассмотреть его в такой темноте было трудно.

— Там… там убийцу поймали! — запыхавшись, выпалил я, переводя дыхание.

Девчонки испуганно отпрянули, а Щербаков замер, недоумённо уставившись на меня. Я мельком оглядел его лицо. В материалах будущего уголовного дела одна из выживших свидетельниц описывала его как симпатичного парня. Так и сказала: «красавчик». Как по мне, никакой он был не красавчик, а обыкновенная мразь.

— О, так это ты, Серёга! — воскликнул я, разыгрывая удивление и хватая его за рукав. — Ни хрена тут не видно в этой темноте, еле признал! Отлично! Там наши мужики схватили этого гада, который девок по городу убивал. Погнали быстрей, помочь надо, а то вырвется!

Я дёрнул Щербакова за рукав, увлекая за собой в проулок. На ходу я мельком оглянулся на девчонок. При слове «убийца» обе они буквально оцепенели.

— Ой, Ленка, побежали отсюда!.. — испуганно пискнула одна из них, дёргая подругу за куртку.

И они обе со всех ног припустили в сторону освещённой улицы. Я успел заметить эту Ленку — невысокая симпатичная девчонка. «Да, Ленка, беги… — подумал я про себя. — Беги отсюда поскорее — и живи дальше. Ты сегодня как будто второй раз на свет родилась».

Взглянув в удаляющиеся спины девушек, я тут же забыл о них. Сентиментальничать будем потом, сейчас для этого точно не время.

Время было совсем для другого.

Я потянул Щербакова за собой, увлекая в один переулок, затем в другой, потом через заброшенный пустырь. Я торопил, подгонял: быстрее, быстрее, не давая ему времени опомниться и начать соображать. На ходу он успел только растерянно пробормотать:

— Слышь, земляк, я тебя что-то не припомню… Ты кто вообще?

Я знал, что Щербаков трудится на шахте, профессия его называлась подземный электрослесарь.

— Я из проходчиков, — бросил я на ходу. — Недавно к вам с пятой шахты перевёлся. Давай, прибавь, уже рядом!

Мы подбежали к полуразрушенному бетонному забору с прорехами и завалившимися плитами. Здесь начиналась территория какого-то неработающего предприятия — поодаль угадывались мрачные очертания пустых корпусов.

— Погоди, а из какой ты бригады? — снова спросил Щербаков, но я резко шикнул на него:

— Тихо! Почти пришли.

Мы нырнули в пролом в заборе, подошли к небольшому кирпичному строению, стоявшему на отшибе. Под обшарпанными стенами валялись куски штукатурки и обломки кирпичей. Со своим узким арочным входом, домишко этот напоминал средневековую часовню, а то и склеп. Это была старая заводская кузница. Днём, когда я обследовал этот район, я нашёл здесь много полезного.

— Что-то тихо… — обеспокоенно прошептал я, показывая на тёмный дверной проём. — Здесь были…

Я первым заглянул внутрь, сделал шаг назад и повернулся к Щербакову:

— Спички есть? — шепнул я. — А то я, как назло, курить бросил. Ну-ка, подсвети.

Строение внутри действительно походило на склеп, окна были наглухо заложены кирпичом. Маньяк неуверенно огляделся, а затем сделал шаг вперёд, переступая порог. Послышался шорох спичечного коробка. Щербаков чиркнул спичкой о коробок, и в его руке заплясал слабый жёлтый огонёк. Свет этот выхватил из темноты всё, что было внутри: ржавую наковальню, куски металла, бутылки, обрывки бумаги… И больше ничего.

Я стоял у маньяка за спиной, уже сжимая в руках тяжёлую кувалду. Она была припрятана сбоку от входа. Я нашёл её здесь днём, в не лучшем виде. Рукоять была сломана, ударная часть болталась. Я по-быстрому отремонтировал инструмент: отпилил прогнившую верхушку рукояти ножовкой, валявшейся в углу, насадил головку по новой и плотно забил клин обломком кирпича. Проверил: инструмент получился надёжным.

Днём я просчитал здесь каждый шаг: где будет стоять он, откуда буду бить я. Подготовка не подвела.

Маньяк что-то буркнул и стал оборачиваться. Тогда я и нанёс удар. Тяжёлая кувалда опустилась точно на затылок Щербакова. Тот без единого звука рухнул лицом вперёд. Я шагнул в проём, занёс своё орудие снова — и второго удара хватило с избытком.

Бить ублюдка сорок раз, как он сам поступил со своей последней жертвой, не требовалось. Кувалда — это не плотницкий молоток, здесь одного удара достаточно, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. Второй удар был просто контрольный.

Нанося эти удары, я физически ощутил, будто тот седой мужик с двустволкой, потерявший дочь, незримо стоит рядом со мной в этой пыльной темноте. Эти удары был и его ударами тоже. Его — и всех тех, кто потерял своих близких.

Дело было сделано. Рукоять кувалды я протирать не стал, работал в перчатках. Обыскивать труп тоже не имело смысла. При теле милиция обязательно обнаружит молоток, и у следствия сложится чёткая картина. Они проведут обыск: дома и во дворе. Найдут в бочке замоченную плащ-палатку, которую он использовал как подстилку при изнасиловании жертвы, найдут детскую коляску — иногда Щербаков возил её с собой для маскировки, и свидетели это запомнили. Эти вещи сейчас точно там, во дворе: я сам видел и бочку, и стоящую у сарая коляску. А в самом доме оперативники обнаружат золотые украшения, снятые с убитых женщин.

Что же касается того, кто забил маньяка до смерти на заброшенном участке промзоны… Всё будет говорить о том, что сделал это некий мститель местных.

Я покинул кузницу и пошёл по тёмным переулкам.

Охота на довольно ничтожного, но от этого не менее заслуживающего наказания маньяка завершилась успешно. В этот раз не обошлось без шероховатостей. Меня видел отец погибшей девушки, меня могла запомнить спасённая Ленка или её подруга. Но в этом, пожалуй, не было ничего страшного. Милиция начнёт искать кого-то из местных, причём делать это, скорее всего, будет без особого рвения. Версия о народном мстителе покажется всем слишком удобной и правдоподобной.

Ведь о том, как всё произошло на самом деле, никто здесь не может и помыслить.

* * *

Домой я добрался под вечер следующего дня. И едва переступив порог своей холостяцкой комнаты, почувствовал, какая тяжесть навалилась на плечи. Это была не физическая усталость от долгой дороги или мрачного хождения по тёмным переулкам городка Ленинск-Кузнецкий. Нет, это была усталость чисто психологическая.

Я понимал, что мне нельзя расклеиваться. На мне лежала ответственность, трудная миссия — спасение человеческих жизней. Мне предстояло ликвидировать много кого. Впереди меня ждали истязатель детей Головкин по кличке Фишер, некрофил Новосёлов из Душанбе, матёрая киевская отравительница Иванютина (не вполне маньяк, но ничем не лучше маньяка), иркутский садист Кулик — убийца, работавший врачом на «скорой помощи», беспредельщик ночных дорог Колчин и его банда, грабившие и убивавшие таксистов… И немало других. Я должен всех их остановить. И я это обязательно сделаю.

И всё же моральный износ давал о себе знать. В технике есть такой термин — усталость металла. Даже самая прочная сталь от постоянных нагрузок со временем даёт микротрещины. Похоже, нечто подобное сейчас происходило и со мной.

С этим нужно было что-то делать.

Неожиданно я почувствовал острое, почти непреодолимое желание увидеть Наталью. Захотелось просто поговорить с ней, услышать её голос, почувствовать присутствие. Сопротивляться этому порыву было невозможно.

Я накинул куртку и пошёл к её дому.

Но уже у самого здания я резко затормозил. Разум взял верх над эмоциями. Я понял, что в таком состоянии подниматься к ней нельзя. Я сейчас был слишком глубоко погружён в ту грязь, которую только что оставил на заброшенной кузнице. Психологически я всё ещё стоял там, в темноте, с окровавленной кувалдой в руках. Прийти к Наталье в таком состоянии — значит притащить эту невидимую бойню в её чистый и мирный дом. Я побоялся, что она инстинктивно что-то почувствует. Ощутит этот запах смерти, который я сейчас нёс на себе. Мой взгляд, который ещё вчера выслеживал маньяка, мог показаться ей чужим и пугающим.

Нет, сначала нужно было очиститься самому.

Я отступил назад, укрывшись в густой тени кустов сирени напротив дома. Отсюда были отлично видны освещённые окна их квартиры.

В комнате Игорька горел приглушённый свет. Судя по колеблющимся отсветам на потолке, сын смотрел телевизор. На кухне пару раз мелькнул знакомый силуэт тёщи. А вот самой Натальи нигде не было видно. Вскоре свет на кухне погас.

Я постоял ещё немного, неподвижно, держа руки в карманах куртки. Собирался уже уходить, как вдруг к тёмному кухонному окну подошла Наталья. Она словно почувствовала, что прямо сейчас нужна мне. Наталья стояла у самого стекла, глядя на пустую, залитую ночным полумраком улицу. Её лицо, едва различимое в слабом свете уличного фонаря, казалось задумчивым и печальным.

Видеть меня она не могла — я надёжно скрывался в темноте двора, чуть в стороне от дорожки. Я молча смотрел на неё, не отрывая взгляда.

Прошла минута, может, две. На кухне за спиной Натальи внезапно вспыхнул свет — туда кто-то зашёл. Она вздрогнула, отошла от окна, скрылась куда-то вглубь квартиры.

Я тихо сделал шаг назад, сошёл на протоптанную тропинку и зашагал прочь. Этих двух минут мне хватило с избытком. Тяжёлая, давящая усталость, мучившая меня полчаса назад, отступила и полностью исчезла. Внутри снова появилась прежняя уверенность. Я чувствовал себя сильным и готовым ко всему, что мне предстояло ещё совершить в этом времени и в этой новой жизни.

* * *

Я вернулся домой, тихо вошёл в коридор нашей славной коммуналки… И до своей квартиры дойти не успел. Из приоткрытой двери общей кухни тянуло запахом жареного лука и картошки, и оттуда меня окликнули:

— Ваня! Это отлично, что ты пришёл! Заходи.

Я обернулся. У плиты, орудуя вилкой над шкворчащей чугунной сковородой, стоял Аркадий. Лицо его буквально расплывалось в широченной улыбке, сосед мой прямо-таки светился от счастья.

— Ну, Ванёк, ты голова! — восторженно проговорил он, подбегая ко мне и крепко пожимая руку. — Как тебе это удалось? Ты представить себе не можешь, что там у нас на стройке! Начальник, хитрый старый хрен, уже не вспоминает о сдаче объекта к празднику. Потребовал остановить работы, вскрыть трассу, заменить дефектный участок трубы. Ни время, ни трудозатраты не имеют значения, теперь главное — качество. Проверяет каждый шов чуть не лично, хе-хе-хе!

Аркадий весело рассмеялся, вытирая лоб рукавом:

— А мне, представь, ещё и нахлобучил. За то, что я, мол, плохо настаивал на своём. Недостаточно жёстко донёс свою позицию руководству. И, главное, говорит, а сам в сторону смотрит — знает, подлюга, чья правда. В общем, Ваня, это победа по всем фронтам. Спасибо тебе и тем твоим, кто там из газеты участвовал. Я-то знаю, что ему из обкома позвонили и оглаской в прессе напугали, мне друзья из главка рассказали.

Я искренне улыбнулся. Приятно было видеть, что наш план с «письмом» сработал идеально.

— Я тут картошечки нажарил — как знал, с запасом, — Аркадий кивнул на сковороду. — Давай посидим. Жены с дочкой дома нет, к тёще в гости уехали на выходные. А одному пить вроде как не дело. Я специально на общую кухню вышел, думал, может, примкнёт кто. И как здорово, что именно ты пришёл!

Отказываться я не стал. Зашёл в свою комнату, достал из холодильника кусок краковской колбасы, немного сыра и половинку серого хлеба. Через пару минут на кухонном столе, покрытом весёлой клеёнкой, образовался скромный, но симпатичный натюрморт. Центром его, как положено, служила бутылка и две гранёные рюмки.

Мы выпили за победу инженерии над глупостью. Закусывать горячей, с хрустящей корочкой картошкой было одно удовольствие.

Аркадий скоро совсем расслабился, захмелел и принялся сыпать историями из своей жизни. Запах жареного картофеля разбудил в нём ностальгию по студенческим годам, по общежитским приключениям.

— Эх, Ваня, картошка — это ведь главная студенческая еда, — щурясь от удовольствия, проговорил он. — Я в Одессе учился, в институте. Разные случаи бывали… На первом курсе у меня в комнате сосед жил, местный, одессит. Парень весёлый и компанейский, но к учёбе совершенно безалаберный. Родители у него были из номенклатуры, при должностях. Но ему это не помогло, завалил зимнюю сессию и вылетел. Родственники его пристроили, посадили водителем к какому-то крупному чиновнику из областного управления. А вот мне после его ухода житься в общаге стало совсем несладко.

Аркадий пригубил рюмку, покачал головой и продолжил:

— Остался я в комнате один. Наша комендантша, вредная такая баба, тут же решила меня из этой уютной двухместной «норки» выселить. Захотела перебросить меня в общую комнату к пятикурсникам — и там, сам понимаешь, никакого житья мне, «перваку», не было бы. А мою освободившуюся комнату она думала отдать двум девкам-старшекурсницам, которые её хорошенько «подмазали». Я уже почти смирился, куда мне против комендантши. И вот бывший мой сосед как-то заехал — и узнал про мою беду. И знаешь, что этот чертяка придумал?

Аркадий заговорщически и хмельно мигнул.

— Начальник, которого Гришка возил на служебной «Волге», оказался мужиком весёлым, в Одессе они вообще все с юмором. Мой товарищ уговорил его помочь бедному студенту, то бишь мне. И вот, представь картину: разгар дня, у крыльца нашего общежития тормозит чёрная номенклатурная «тачка». Из неё выходит этот солидный дядька, в дорогом костюме, с кожаным портфелем. Товарищ бежит в корпус, вызывает меня. И этот важный начальник прямо в вестибюле, на глазах у вытаращившей глаза комендантши, начинает мне улыбаться, жмёт руку, хлопает по плечу. Спрашивает на весь этаж: Как дела, мол, Аркаша? Как учёба? Не обижает тут тебя кто-нибудь из администрации? Если что, мол, ты сразу мне говори, быстро порядок наведём!

Я рассмеялся, представляя себе эту сцену. И совсем не представляя, что рассказ захмелевшего соседа вспомнится мне в другое время — и поможет кое с чем разобраться.

— Да-да! — весело подхватил Аркадий. — Комендантша чуть сознание не потеряла, на стул присела. И с тех пор меня за версту обходила. Вопрос о выселении из комнаты моментально закрылся. Более того, она даже подселять ко мне никого не решалась, боялась! Я сам уже через полгода попросил кого-нибудь подселить, а то скучно одному в комнате-то. Она ещё меня как-то осторожно так спрашивала: «Аркадий, а кем вам тот товарищ из управления приходится?» Я на ходу соврал, что мы с ним по выходным вместе в теннис играем. Она после этого вообще со мною чуть ли не на «вы» разговаривала!

Мы дружно посмеялись ещё. После этого Аркадий рассказывал и другие истории — про одесские пляжи, про чудаковатых преподавателей и про то, как сдавали экзамены по шпаргалкам, спрятанным у кого в рукавах, а у кого в носках или сандалетах. Посидели мы на славу, душевно. Разошлись по своим квартиркам где-то близко к полуночи.

Я засыпал с улыбкой. Накопленное за последние дни напряжение теперь ушло окончательно. К тому же, у меня имелся дополнительный повод для радости. В почтовой ящике я обнаружил сразу три письма — давно не заглядывал, накопились. Это были ответы на мои заказные послания в редакции журналов, со снимками. И ответы эти были положительные.

А утром, едва я переступил порог редакции, улыбаться мне не пришлось. Там на меня навалилось со всех сторон.