— Зачем ты платишь этому мелкому шантажисту, Коля? — спросил я напрямую. — У тебя что, деньги лишние?
Николай на секунду замер. На его простом лице отразились чувства, переходя одно в другое, от удивления до глухой злобы. Он сделал шаг ко мне, угрожающе наклонив голову. Потом верх взяла осторожность, и он остановился.
— А ты вообще кто такой? — спросил он сквозь зубы.
— Я журналист, — сказал я. — Из газеты.
Николай ковырнул землю носком ботинка и покачал головой.
— Не понимаю, о чём ты тут говоришь, журналист. Ты, наверное, ошибся или обознался. Я пойду, мне работать нужно.
— Погоди, — сказал я, — уйти всегда успеешь. Я тебе помочь собираюсь.
Он вскинул на меня взгляд, его серые глаза смотрели более чем неприветливо.
— Вот этого точно не надо! — его рука взметнулась в твёрдом и отметающем жесте. — Мне так один уже как-то помог. Проявлял участие, советовал, что говорить и где подписывать. А меня потом на четыре года…
Николай снова махнул рукой, развернулся и пошагал к своему дрынчащему трактору.
— Да погоди ты! — крикнул я ему вслед. — Я правда журналист. Меня Ирина прислала, сестра твоя.
Он остановился. Постоял пару секунд, потом развернулся и сделал несколько шагов обратно. Я тоже прошёлся к нему навстречу.
— Вот мой документ, — я достал из кармана и показал ему редакционное удостоверение. — Я на самом деле из газеты, фотокорреспондент.
Николай взглянул в красную книжечку, на меня. Враждебность уходила с его лица. Но приветливости там не появлялось.
— Ирка нашла, кого прислать, — пробурчал он себе под нос. — У тебя такой взгляд, ты как будто не просто смотришь, а прицеливаешься.
От этих слов я на секунду растерялся. Отчего он так сказал? Неужели охота на маньяков так изменила внешность Нещадова, что это стало проступать наружу? Надо быть поосторожнее, следить за выражением лица…
— Тебе померещилось, — сказал я. — Не все вокруг хотят тебе навредить. Давай, рассказывай.
— А что рассказывать, — насупился он. — Ты, как я вижу, уже всё знаешь.
Николай таки рассказал. В целом всё случилось так, как я и предположил. Увидел, как водитель ЗИЛа сливает топливо в реку. Сказал, чтобы тот прекратил и больше сюда не приезжал. Тот что-то вякнул, ну Николай и вломил ему — от всей своей широкой души.
Вломить у Николая получилось хорошо, только вот дальше вышло не очень. Через время этот тип приехал в село, да не один. Нет, не с дружками и не с кастетами. С вескими словами. У него, мол, дядя в прокуратуре, и Николая они теперь могут посадить просто в любой момент. Он, так уж и быть, делать этого не станет. Но за эту его доброту Николаю придётся платить.
Я задумался. После того, как я услышал о прокурорском дяде, поведение Николая уже не казалось мне таким уж бестолковым. С такими тылами (если это не было блефом) травивший реку уродец мог чувствовать себя уверенно. Но это против отсидевшего и уязвимого Николая. Против меня — тут уже вряд ли.
— Решение мне видится таким, — сказал я, поразмыслив. — Тебе нужно будет пойти в милицию и написать заявление о вымогательстве. Мог бы и сам догадаться, не в лесу ведь и не в первобытные времена живёшь. Факт драки ты признаешь, но объяснишь свои мотивы. И тогда…
— Не, не, — перебил меня Николай, — придержи коней, журналист. В ментовку я не пойду.
— Я всё понимаю, — сказал я, — но не надо этого бояться. У этого водилы положение хуже твоего. Прокурорского этого я возьму на себя. Это если он вообще есть, и этот хрен не взял тебя на понт. В любом случае, переть против прессы желающих не будет. А когда в милиции узнают, за что именно ты его…
— Ты не понял, — снова перебил тракторист. — Я не пойду к ментам. И не оттого, что чего-то боюсь.
Николай стал объяснять. Но, взглянув на него, я уже и так догадался, о чём он станет говорить. Уголовные понятия. Отсидел он уже давно и не очень много. И возвращаться за колючую проволоку он очень не хотел. Но сама тюрьма так и не отпустила его, она продолжала жить прямо у него в голове. Пойти в органы было для него — «западло». Проще остаться без денег, довести мать, дать себя обобрать какому-то наглому паразиту. Но только не нарушить тюремные законы.
Я понял, что переубедить его, по крайней мере быстро, не выйдет. Лагерная тема засела в его мозгу слишком глубоко. И ломать её прямо сейчас у меня просто не было времени.
— Ладно, Коля, — вздохнул я. — Спорить и переубеждать тебя я не стану. Раз ты такой принципиальный, решим вопрос своими силами. Есть тут одна идея. Когда этот хрен придёт к тебе в следующий раз?
По лицу тракториста было видно, что он не знает, как быть. Изначально он был настроен послать меня подальше. А теперь, после нашего разговора, засомневался.
— Я пообещал Ирке разобраться с твоими делами, оттого этим и занимаюсь, — сказал я жёстко. — Ради неё, и ради твоей матери. Потом можешь жить как знаешь, по каким угодно «понятиям».
Он посмотрел мимо меня, затянулся сигаретой, которую успел достать из пачки. Поскрёб ногтями небритый подбородок. Ответил неохотно:
— Послезавтра. Вечером у старого моста за селом.
Через два дня я снова был в Лозовом. Вечер опускался на село, укутывая берега Салгира серыми сумерками. Я устроился в укрытии, в зарослях у старого каменного моста, где должна была состояться передача денег.
Николай уже стоял на мосту.
Вскоре от дороги послышался тяжёлый рокот. Из-за деревьев вывернул ЗИЛ-130 с синей кабиной. Недалеко от моста грузовик притормозил. Мотор фыркнул и смолк. Из кабины неторопливо вылез водитель. Был он похож на червяка, на которого напялили рубаху и штаны. Оглядевшись, он уверенно пошагал к одиноко стоявшей у каменного парапета фигуре.
Два дня назад я спросил Николая, и он сказал номер этого грузовика. Я навёл кое-какие справки. Шантажиста звали Алексей Кривенцов, он же Лёха по кличке Шуруп. Работал он в Симферопольском ДРСУ. Начальством он характеризовался плохо, держали его только из-за нехватки водителей.
Николай и Лёха стали о чём-то говорить. Отсюда я не мог разобрать слов, но видел их жесты. Сначала Шуруп вёл себя развязно, даже весело, предвкушая лёгкую наживу. Но Николай не спешил ничего отдавать, ограничиваясь словами. Улыбка быстро сползла с лица Лёхи, он начал размахивать руками и что-то кричать.
Время пришло. Я выбрался из кустов и пошёл по мосту прямо к ним.
Услышав шаги, Шуруп резко обернулся. При виде меня он заметно струхнул. Сделал шаг назад, заозирался, прикидывая, не рвануть ли к машине.
— Кто это такой? — нервно проговорил он, пытаясь придать голосу твёрдости. — Если вы меня тронете, вам же потом хуже будет!
— Да не боись ты, Шуруп, — сказал я, останавливаясь в паре шагов и спокойно глядя на него. — Бить тебя никто не собирается. Надо бы, конечно, да только от тебя же вони будет, как от раздавленного клопа.
Лёха промолчал, испуганно переводя взгляд с меня на Николая и обратно. Вблизи его сходство с червём стало ещё сильнее.
— Ты чего удумал, парень? — спросил я, засунув руки в карманы джинсов. — С человека, такого же работяги, как ты сам, деньги вымогаешь? Тебе там нигде не ёкается, совесть ничего не говорит?
Убедившись, что пускать в ход кулаки я не планирую, а призываю к совести, Шуруп заметно осмелел. Подрасправил плечи, а в голосе снова зазвучала нагловатая развязность.
— Я не вымогаю, — он сплюнул себе под ноги. — Это компенсация за причинённый моему здоровью ущерб. Он меня избил, а я его не сдал, так что всё по-честному. А ты вообще кто такой? — перешёл он в наступление. — Его деревенский адвокат, что ли?
— Нет, не адвокат, — ответил я. — Просто его товарищ. А сам ты, Лёха, за причинённый ущерб природе заплатить не хочешь? Ты зачем горючее из бака в речку сливал?
Шуруп цинично рассмеялся.
— Природа большая, — весело заявил он, — с неё не убудет. К тому же, рыбы и утки заявление в милицию не напишут. А вот я очень даже могу написать. И напишу, если этот, — он ткнул пальцем в Николая, — мне ущерб не возместит.
— А если он, как свидетель, возьмёт и напишет заявление на тебя? За загрязнение водоёма? Что тогда делать будешь? — спросил я.
— Он не напишет, — уверенно оскалился Лёха. — А если даже и решит написать, то меня мой дядя из прокуратуры отмажет. А вот этому твоему Коле тогда точно нары светят, и теперь уже надолго.
— Это который твой дядя в прокуратуре работает? — усмехнулся я, делая шаг поближе. — Сергей Иванович, который в музыкальном училище преподаёт? Или дядя Вася из Енакиево, который на заводе сталеваром? Или, может, дядя Дима из Сургута, завскладом в монтажном управлении? Они все, спору нет, люди уважаемые. Но вряд ли их авторитет простирается до того, чтобы влиять на прокурорское правосудие в Крыму.
Я не поленился и изучил биографию Кривенцова, проверив его семейные связи. Никаких родственников в органах у него не было. Проверять дальнюю родню я, правда, не стал, но по тому, как у Лёхи вытянулось лицо и забегали глаза, стало ясно — он банально взял Николая «на пушку».
— И что? — попытался Шуруп вернуть былую наглость. — Всё равно, если я напишу на него заявление, то его посадят. Он судимый, уголовник, избил меня, честного шофёра. А то, как я горючее в речку сливал, никто кроме него не видел. А ему какая вера? Моё слово против его. Мне поверят, а ему — нет.
— То есть, ты на полном серьёзе думаешь, что можешь безнаказанно отравлять воду в реке, вымогать деньги у человека, и тебе за это ничего не будет? — спросил я, как бы с удивлением.
— Выходит, что так, — борзо ухмыльнулся Лёха. — Я перед законом чист, а он — бывший зэк. Его слушать не будут.
— Вот это ты разговорчивый парень, Шуруп, — весело усмехнулся я, покачав головой. — Спасибо тебе за откровенность. Очень помог.
Я вытащил руку из кармана, в ней был небольшой чёрный приборчик — диктофон. Большим пальцем я нажал на кнопку, и запись остановилась с отчётливым щелчком.
Проверенный способ снова сработал.
— Что это такое? — Лёха инстинктивно подался назад, взгляд его притянуло к чёрной коробочке в моей руке, как будто это был не диктофон, а взрывное устройство.
— Это доказательство, — ответил я.
— Доказательство чего? — не понял он, одна его нога непроизвольно зашаркала подошвой по щебёнке.
— Доказательство того, что справедливость всё-таки существует, — усмехнулся я.
Я нажал кнопку перемотки. Прошуршала плёнка, и из маленького динамика полился Лёхин голос, тонкий и разборчивый. «То, как я горючее в речку сливал, никто кроме него не видел», — послышалось в вечерней тишине
В суде такую запись в качестве улики могли и не принять. Но Шуруп об этих тонкостях понятия не имел. Он стоял, вытаращив глаза и отвесив челюсть, а взгляд его лихорадочно бегал из стороны в сторону. Прямо на глазах из развязного червяка он превращался в загнанную, трусливую крысу.
Глядя на его трясущуюся физиономию, я вдруг поймал себя на очень жуткой мысли. Мне очень захотелось взять этого ублюдка за шиворот, перекинуть через мост и подержать под водой, пока он не перестанет дёргаться. Это ощущение меня неприятно удивило. Раньше, в прошлой жизни, мне хотелось дать кому-нибудь в морду, может, и нередко. Но вот так, взять и убить… Нет, такого со мной ещё не бывало.
Я подавил этот тёмный импульс и заговорил спокойным, не допускающим возражений тоном:
— Теперь ты, Шуруп, сделаешь так. Завтра привезёшь Николаю всё, что успел у него взять. Всё до копейки! А дальше…
— Как это — всё⁈ — перебил меня Лёха, его голос сорвался на визг. — Я вообще-то пострадал! Он меня избил! За это я деньги и брал.
Я сделал шаг, заставив его вжать голову в плечи.
— Ты всё ещё ничего не понял, дурачок? — произнёс я, нависая над ним. — Ты очень сильно встрял, постарайся наконец это осознать. То, что ты взял на себя функции карающих органов и решил устроить самосуд, вымогая деньги с человека, это для тебя ещё полбеды. Хотя государство очень не любит, когда кто-то посягает на его монополию наказывать. Но ещё сильнее оно не любит, когда его обманывают и обворовывают. Например, проворачивая махинации с топливом и путевыми листами. И тех, кто травит его природные ресурсы, оно тоже строго наказывает. Так что Николаю за ту драку, если всё всплывёт, вообще ничего не будет. Если дело преподнести правильно — а это мы, в случае чего, постараемся, — ему ещё и почётную грамоту за спасение природы вручат. А вот у тебя, Лёха, положение паршивое. Придётся за всё ответить.
Я сделал паузу, давая ему прочувствовать всю глубину ямы, в которой он оказался. Лёха стоял бледный, взгляд его испуганно застыл.
— Сделаем так, — продолжил я, держа диктофон на открытой ладони. — Когда ты всё вернёшь Николаю, он не станет предъявлять претензии по поводу вымогательства. Считай это компенсацией за твои побои. А вот за загрязнение реки тебе всё равно придётся ответить перед законом. Мой тебе совет: иди и пиши явку с повинной. Тогда, учитывая чистосердечное признание и раскаяние, может быть, отделаешься условным. Если и нет, то получишь минимум. А иначе будет гораздо хуже. Не напишешь явку ты, значит, кое-что другое напишу я. Тогда загремишь по полной программе. Я в газете работаю, вот моё удостоверение.
Я достал из кармана красную книжицу, развернул перед его носом и спрятал обратно.
Лёха смотрел на удостоверение хмуро и затравленно. Было тихо, слышалось только его сиплое дыхание. Отчаяние и злоба, видно, окончательно лишили его остатков разума. Он вдруг что-то крикнул и бросился на меня, пытаясь вырвать диктофон из моих рук.
Я успел среагировать, уже готовясь встретить его как положено. Но не пришлось. Николай успел раньше, его кулак, привыкший крутить тугие гайки на тракторах, с отчётливым стуком врезался в Лёхину скулу.
Лёха-Шуруп с размаха грохнулся на землю. Там он и остался лежать, стоная и размазывая кровь по лицу. Николай потряс ушибленной кистью, а я поймал себя на чувстве лёгкой зависти. Как говорил герой Юрия Никулина: на его месте должен был быть я.
Николай наклонился, схватил булькающего Лёху за шиворот и вздёрнул на ноги.
— Ты вот ему скажи спасибо, гнида, — тихо, но веско произнёс он, указывая свободной рукой в мою сторону. — Скажи спасибо, что он два дня назад приехал ко мне. Если бы не это, я бы тебя сегодня прямо на этом мосту просто задушил. Вот этими вот руками. Я ещё после прошлой нашей встречи решился. Сейчас, в это самое время, ты лежал бы здесь мёртвый. Понял меня?
Перепуганный Лёха, выпучив глаза, мелко закивал. Он отшатнулся от Николая. Когда тот разжал пальцы, Лёха упал обратно на землю, но тут же подскочил. На подкашивающихся ногах он поплёлся к «ЗИЛу». Глядя на его сутулую спину, я не сомневался: этот уродец сделает всё в точности так, как ему было велено.
Следующие дни я часто мысленно возвращался к произошедшему в селе Лозовое. Думал о Николае — о том, как глубоко и прочно в этого парнягу въелись лагерные правила. Человек ведь искренне хотел нормальной жизни, честно жил, работал в совхозе на тракторе… А в голове у него по-прежнему сидели уголовные установки, мешающие ему нормально существовать.
Размышляя на эти невесёлые темы, я неожиданно переключился на другое. На то, что постоянно крутилось в мыслях в фоновом режиме, заставляя просчитывать варианты. Наш конфликт с бандой авторитета по кличке Аббат.
Внутри как будто что-то щёлкнуло. И до меня дошло.
Вся эта история, которой нас так убедительно пугал хитрый тип Полоз, была чистой воды разводкой. Обычным уголовным понтом. Полоз грозил, что их побитый молодняк побежит писать заявления в милицию, если мы не принесём деньги. Теперь, пообщавшись с трактористом Николаем, я понял: они этого не сделают никогда в жизни. Даже эти молодые крысёныши, которые только-только начинают крутиться около криминала, спят и видят себя авторитетными урками. Для них пойти к ментам и накатать жалобу — это как крушение всего и клеймо на всю жизнь. И взрослые бандиты вроде Полоза или самого Аббата им такого точно не прикажут. Это «не по понятиям». Они просто блефуют, пытаются взять нас на испуг.
Что делать с этим знанием дальше, я пока не понимал. Просто успокоиться и игнорировать их угрозы было нельзя. Да, через закон и милицию эта банда действовать не станет. Но они легко могут решить вопрос по-своему — подкараулить кого-то из нас в тёмном переулке, изувечить толпой или сунуть под ребро нож. Здесь нужно действовать на опережение, думать. Искать их слабое место.
И был во всём этом ещё один важный момент. Я старался гнать от себя эту мысль, просто не знал, как к ней подступиться. Но сейчас она заявила о себе в полный голос. У «шестёрок» Полоза был пистолет. Настоящий ствол. И мне, в моей тайной миссии, такое оружие было просто край как нужно. Им необходимо было как-то завладеть.
Я размышлял об этом сначала на работе, когда выдавалось незанятое время. Потом и дома, мерно шагая по комнате из угла в угол.
Как раз в одну из таких раздумчивых минут в коридоре затрезвонил телефон. Звонили мне, это был Виктор. И сообщение его было точно в тему моих размышлений.
— Насчёт нашей основной проблемы, — сказал мой друг обычным своим деловитым тоном. — Я всё уладил, помог один человек, мой коллега. Подробности расскажу при встрече, пока могу сказать только, что всё закончилось и об этом можно больше не переживать… Алло, Иван? Ты услышал?
— Услышал, Витя, — ответил я.
Что ж, подумалось мне — это, наверное, хорошо. Нашёлся доктор, которого уважали в уголовной среде. Он вступился за Виктора и его друзей. Звучало это достаточно правдоподобно, и я успокоился.
Знал бы я, как оно всё было на самом деле, тогда, конечно, не успокаивался бы.
После телефонного разговора прошло с полчаса, и в дверь моей коммуналки коротко, но довольно требовательно постучали. Я подошёл, повернул замок и открыл дверь. На пороге стоял незнакомый мне хмурый мужик в серой куртке. Он смерил меня взглядом и глухо спросил:
— Это ты Нещадов?