О царстве Аида сохранилась значительно более обширная информация, чем об Островах Блаженных, и сегодня мы можем достаточно полно представить его топографию, животный и растительный мир.

Аид (Эреб), по-видимому, являлся, в отличие от Тартара, достаточно неглубокой областью подземного мира. Античные авторы, как правило, размещают окраину его почти на поверхности земли. Приплывший туда Одиссей, согласно Гомеру, от своего корабля, оставленного на берегу Океана, добрался в Аид пешком:

Обратный путь и вовсе не описывается: когда слетелись «бессчетные рои умерших», Одиссей испугался и, «быстро взойдя на корабль», приказал «развязать судовые причалы»[1201]. Поэтому есть основания думать, что область Аида, в которой побывали царь Итаки и его спутники, лежит практически на уровне Океана. Правда, Гомер упоминает «недра Эреба»[1202], которые, вероятно, находятся глубже. Но и та территория, на которой побывал Одиссей, – это отнюдь не «прихожая» подземного царства. Ведь кроме душ, слетевшихся на запах жертвенной крови, Одиссей повидал в этих же местах немало обитателей Аида, занятых своими повседневными делами…[1203]

Входов в Аид греки знали множество, они были разбросаны по всей Ойкумене и доступны в том числе для живых людей; назовем хотя бы некоторые из них. Один вход находился в пещере на мысе Тенар, самой южной точке Пелопоннеса. Через него, по сообщению Овидия, спускался в Аид за своей Эвридикой Орфей[1204]. Павсаний пишет, что здесь же, возможно, шел Геракл, когда по приказанию царя Эврисфея выволакивал из Аида местного сторожевого пса Цербера. Со слов Павсания известно, что уже во II веке н. э. спуск не функционировал[1205]. Но, видимо, полной уверенности в этом не было, поскольку в христианское время над пещерой была построена церковь[1206].

Сравнительно недалеко, рядом с городом Лерной, находились еще два входа, очень близко друг к другу (возможно, это один и тот же вход). Возле реки Химарры бог Аид, по версии Павсания, спустился под землю с похищенной им Персефоной[1207] (впрочем, орфики считали, что это произошло в Аттике, недалеко от Элевсина[1208], а Диодор пишет, что это случилось на Сицилии[1209]). Второй вход находился прямо в расположенном здесь же болоте Алкионии, и через него Дионис прошел в Аид, чтобы вывести наружу свою мать Семелу. Павсаний пишет, что император Нерон в середине I века н. э. пытался разведать этот проход. По приказанию императора были сделаны замеры глубины болота, но вход так и не нашли[1210].

Значительно лучше известен другой вход в Аид, находившийся в пригороде Афин, Колоне (позднее он был перекрыт городской застройкой). Известно, что в XIII веке до н. э. именно через него сошел под землю Эдип. Это событие описано, в частности, в трагедии Софокла «Эдип в Колоне», оно подтверждалось многочисленными афинянами, в том числе Тесеем. Правда, непосредственное схождение Эдипа под землю произошло без свидетелей, но его бесследное исчезновение на территории Колона сомнений не вызывает.

Сам Тесей со своим другом Пирифоем (Пиритоем) тоже совершили печально знаменитое схождение в Аид, и есть основания думать, что они воспользовались тем же путем: для Тесея, царя Афин, этот вход был самым близким, кроме того, он по опыту Эдипа знал, что дорога проходима. Напомним, что они отправились в царство Аида с целью сосватать для Пирифоя царицу подземного царства Персефону.

Предприятие это потерпело неудачу. Персефона была замужем, и, хотя этот брак трудно назвать счастливым, сам Аид не имел ни малейшего желания отдавать свою молодую (на поколение моложе его самого) красивую жену смертному авантюристу. Аполлодор пишет: «Тесей же, прибыв с Пиритоем в Аид, был обманут: Аид, как будто намереваясь угостить, пригласил их сесть на трон Леты, и они к нему приросли: их удерживали своими кольцами обвившиеся вокруг них драконы. Пиритой остался там привязанным навечно, Тесея же вывел на землю Геракл и отослал его в Афины»[1211].

Один из входов в Аид по сей день можно видеть возле Гераклеи Понтийской (современный Эрегли на северном побережье Турции). Он был случайно открыт аргонавтами во время знаменитого похода в первой половине XIII века до н. э. Сами они туда не спускались, но опознали вход в Аид по поднимающимся из устья пещеры испарениям:

Позднее, уже в IV веке до н. э., местные жители уверяли солдата-наемника (впоследствии историка) Ксенофонта, что именно здесь Геракл спускался за Цербером. Это, впрочем, вызывает сомнения: совершенно не ясно, зачем герою было отправляться за тридевять земель, имея прекрасно известные входы в Лернах и на мысе Тенар, неподалеку от родных Микен. По словам Ксенофонта, уже в его время гераклейский вход был завален в полутора километрах от поверхности[1213]. В конце XX века известный путешественник и реконструктор древних кораблей Тим Северин исследовал эту пещеру, когда в составе экспедиции «Арго» повторил путь аргонавтов из Иолка (современный Волос) в Колхиду (современная Грузия). До Аида он не добрался – впрочем, эта задача перед экспедицией и не стояла[1214].

Больше всего дискуссий вызывал и вызывает, наверное, тот путь, которым попал в Аид Одиссей. В отличие от других путников, он воспользовался не отверстием в земной коре, а пришвартовался к берегам Аида, плывя от острова Цирцеи через море и затем через «теченья реки Океана»[1215]. Но где это произошло, сказать трудно: и античные авторы, и современные исследователи помещают упомянутый Гомером «низкий берег» и «Персефонину рощу»[1216] в самых разных областях Ойкумены от западной окраины[1217] до крайнего северо-востока, на берегах Меотиды и Танаиса (Азовское море и Дон)[1218]. Но ни одно из предлагаемых мест не совпадает с описанием Гомера:

Путь к этому побережью корабль Одиссея проделал, влекомый попутным[1220] северным ветром Бореем[1221], что исключает из списка возможных мест северные берега морей. Впрочем, уже упомянутый нами Тим Северин, повторивший предполагаемый путь Одиссея на воссозданном им корабле XIII века до н. э., считает, что царь Итаки воспользовался издревле известным входом, расположенным в Феспротии (северо-западное побережье Греции). Протекающие здесь реки в чем-то схожи с реками Аида. Одна из них с античных времен называется Ахерон, другая по описанию напоминает Коцит. Не так давно в Ахерон впадал еще один приток (ныне пересохший), воды которого, по словам местных крестьян, светились, что позволяет отождествить его с раскаленным, пышущим лавой Флегетоном[1222] (он же Пирифлегетон – «Горящий Флегетон»).

Главной рекой Аида была Океанида Стикс. Сама Океанида обитала в своем доме глубоко под землей. Гесиод пишет:

В то же самое время она каким-то образом струилась из скалы и обтекала подземный мир. Это была очень полноводная река: ей досталась десятая часть вод Океана, рукавом которого являлась Стикс[1224]. Один из рукавов Стикс назывался Коцитом. Коцит соединялся с Ахероном, в Ахерон, в свою очередь, впадала река Пирифлегетон – об этом сообщает Гомер. Он рассказывает, как «соединяются возле скалы два ревущих потока», но не упоминает о каких-либо их особенностях[1225]. Позднее Платон в «Федоне» подробно описал гидрологическую систему Аида, он же сообщил, что воды Пирифлегетона достигают «обширного места, пылающего жарким огнем», после чего эта река «изрыгает наружу брызги своей лавы повсюду, где коснется земной поверхности»[1226].

Самая загадочная река загробного мира – Лета, она протекала по весьма отдаленным друг от друга областям потустороннего и реального миров. Часть ее русла проходила по территории Аида, недалеко от Коцита, – Клавдиан пишет, что именно из Леты утоляют жажду пасущиеся на лугах Коцита стада бога Аида. Течение Леты крайне медленное; Клавдиан даже называет ее воду «стоялой», а саму реку – «тинистой»[1227]. Воды Леты вызывали потерю памяти. Павсаний описывает место в Беотии, где воды Леты выходили на поверхность земли и их употребляли в ритуальных целях. Интересно, что здесь же рядом имелся и источник с обратными свойствами – его вода улучшала память[1228].

Лета была не единственной рекой, вызывающей амнезию. Платон описывал область загробного мира (кстати, находящуюся на поверхности земли), где протекала река с такими же свойствами. Местность эта, как ни странно, носила название «равнина Леты», но саму реку, воды которой уничтожали память о прошлом, называли Амелет[1229].

Хотя в Аид не заглядывало солнце, здесь встречалась кое-какая скудная растительность. Клавдиан пишет о травах, растущих на черных лугах Эреба[1230]. Луга эти были покрыты асфоделями – красивыми травянистыми растениями с белыми и желтыми цветами, собранными в кисти. Гомер упоминает «Персефонину рощу из тополей чернолистных и ветел, теряющих семя»[1231]. Вергилий пишет о камышах, растущих на илистом берегу реки Стикс[1232]. Правда, оставленные римлянином Вергилием картины Аида в определенной мере относятся уже не к греческой, а к римской традиции, поскольку автор «Энеиды» описал схождение в Аид Энея, прародителя римского народа. Но, с другой стороны, троянец Эней на момент своего путешествия под землю ни о каких римлянах еще знать не знал (до основания Вечного города оставалось около пяти веков) и исповедовал ту же религию, придерживался той же мифологии, что и все троянцы. А их религия и мифология, вероятно, совпадали с греческими (по крайней мере, так утверждают античные авторы). Да и римляне, чей собственный загробный мир отличался крайней скудостью, Аид полностью позаимствовали у греков. Поэтому можно, доверившись Вергилию, признать, что в Аиде росли камыши, стоял вяз «огромный и темный»[1233], а берега реки Стикс поросли «безмолвными деревьями»[1234]. Орфические тексты упоминают белый кипарис, растущий перед жилищем Аида[1235]. Гомер, в связи с мучениями Тантала, описывает растущие в Аиде плодовые деревья:

Животные в Аиде водилось примерно такие же, как на земле. Орион, по сообщению Одиссея, охотился здесь на тех же зверей, что и при жизни[1237]. В болотах вдоль реки Стикс обитали так называемые «стигийские собаки»[1238]. На лугах паслись принадлежащие Аиду кони[1239]. Владел загробный царь и быками – правда, они паслись не только под землей[1240], но и на острове Эритея, в Океане на далеком западе[1241].

Говоря о домашних животных, особое внимание следует уделить знаменитому Церберу (Керберу). Он был сыном нимфы Ехидны. Гесиод пишет:

Разные авторы по-разному описывают знаменитого пса. Аполлодор сообщает, что «у него были три собачьих головы и хвост дракона, а на спине у него торчали головы разнообразных змей»[1243]. Гигин называет Цербера «трехглавым»[1244], но о змеиных головах умалчивает. Зато о них пишет поэт III века до н. э. Евфорион:

Гораций считал, что Цербер был «стоглавым»…[1246] Античные художники, вероятно, чтобы упростить себе задачу, зачастую сокращали количество голов собаки даже до двух… Но сколько бы голов у него ни имелось, Цербер был сторожевым псом, охранявшим вход в Аид. Поскольку входов этих насчитывалось несколько, неизвестно, где именно нес свою службу Цербер. Гесиод пишет об этом достаточно неопределенно – говоря о подземном мире, он сообщает:

Хотя Цербер, согласно Гесиоду, всех впускал в Аид беспрепятственно, сохранились сведения, что некоторые греки клали в могилы лепешки для усмирения пса[1248].

Известны случаи непосредственного контакта Цербера с живыми людьми, причем каждый раз пес как сторож оказывался не на высоте. Аполлодор пишет: «Двенадцатым подвигом Эврисфей назначил Гераклу привести Кербера из Аида. …Когда Геракл стал просить Плутона отдать ему Кербера, тот разрешил ему взять собаку, если он одолеет ее без помощи оружия, которое при нем было. Геракл нашел пса у ворот Ахеронта и, будучи защищен со всех сторон панцирем и покрыт львиной шкурой, обхватил голову собаки и не отпускал, хотя дракон, заменявший Керберу хвост, кусал его. Геракл душил чудовище до тех пор, пока не укротил его, и вывел на поверхность земли в области города Трезена»[1249].

Геракл, конечно, был выдающимся воином, и все же нельзя не признать жалкую роль пса во всей этой истории. Сенека описывает, как побежденный Гераклом «оробелый пес», «головы повесивши», забился в пещеру. Когда Цербера вытащили на свет, он «уперся в землю мордой» и попытался спрятаться от солнца в тени своего победителя[1250]. Но его притащили в Микены, как пишет Диодор, «ко всеобщему изумлению»[1251]. Изумившись, Эврисфей велел отпустить пса обратно, и бедняга вернулся в Аид. Но через некоторое время очередной герой решил проникнуть в мир теней – на этот раз им оказался Эней, – и пса снова усмирили, на сей раз без особых хлопот. Это взяла на себя Кумская Сивилла, сопровождавшая троянца. Вергилий в «Энеиде» пишет:

Все эти истории говорят о том, что Цербер, несмотря на свой устрашающий вид, был существом достаточно безопасным, трусливым, чревоугодливым, а может быть, и добродушным.

Самая популярная и колоритная фигура в Аиде – перевозчик Харон. На своей лодке он переправлял души через Ахерон[1253], а по некоторым свидетельствам – через Стикс или Стигийские болота[1254]. Во времена Энея он был весьма немолод, Вергилий говорил о нем: «Бог уже стар, но хранит он и в старости бодрую силу»[1255]. Стариком он был изображен и на картине знаменитого художника Полигнота, которую видел и подробно описал Павсаний. События на картине относились ко времени сошествия в Аид Одиссея. Павсаний пишет: «Полигнот нарисовал Харона как старика уже в преклонных годах»[1256]. Правда, у Гомера Одиссей никакого Харона в Аиде не видел.

Харон брал за свои услуги весьма скромную плату – один обол (по сообщению Аристофана – два[1257]), на эти деньги во времена массового заселения Аида греками можно было купить примерно литр дешевого вина. В V веке до н. э. в Афинах стоимость содержания государственных рабов-полицейских составляла три обола в день[1258]. То есть один-два обола были деньгами очень небольшими. Аристофан в «Лягушках» шутит, что эту пошлину ввел Тесей[1259]. Впрочем, по археологическим данным, обычай класть монеты в погребения появился в эллинском мире в конце V века до н. э.[1260]

Кроме Цербера и Харона в Аиде обитало еще немало разного рода существ. Например, Аристофан в «Лягушках» описывает некую эмпусу, которую видели здесь его герои. Это «чудище ужасное», которое меняет свой облик: «то бык, то мул, а то – как будто женщина прелестная». Поскольку один из героев комедии, Дионис, был богом, его не испугал оборотень, и он уже собрался обнять демона, принявшего облик красотки, но тот превратился в собаку… Несмотря на частые превращения, был у эмпусы, вероятно, и свой собственный облик – с горящим лицом и разными ногами: одна – из меди, другая – из навоза[1261].

Эмпуса – нежить, «постоянно меняющая свое обличье, а порой исчезающая совсем», – подробно описана Флавием Филостратом в романе «Жизнь Аполлония Тианского». Философ-неопифагореец Аполлоний был хорошо знаком с этим видом оборотней и умел с ними бороться. Впрочем, для знающего человека борьба эта не представляла трудностей – достаточно было хорошо выбранить эмпусу, и она исчезала. Одна эмпуса как-то явилась Аполлонию и его спутникам на ночной дороге, но философ сразу опознал чудовище и принялся ругать его, приказав и остальным делать то же самое. И злополучная эмпуса «бросилась наутек, визжа, как визжит лишь нежить»[1262].

Однако для тех, кто не умел вовремя распознать эмпус, эти существа могли представлять немалую опасность. Филострат писал: «Они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо – потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать». Тот же Аполлоний Тианский однажды едва успел спасти от смерти юного ликийца Мениппа, который решил вступить в брак с богатой, миловидной и ласковой чужестранкой. Гости уже собрались на свадебный пир, когда Аполлоний уличил невесту в том, что она является эмпусой, а роскошное убранство ее дома – призрачно. Слов философа оказалось достаточно, для того чтобы «золотые кубки и мнимое серебро словно ветром сдуло, вся утварь скрылась с глаз долой, все кравчие, повара и вся прочая челядь исчезли, посрамленные…». Сама же невеста призналась, «что она и вправду эмпуса и что хотела она откормить Мениппа удовольствиями себе в пищу, ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови»[1263].

Несмотря на кажущуюся простоту борьбы с эмпусами, они продолжали тревожить покой добрых граждан даже в эпоху победившего христианства. Автор «Церковной истории» Евагрий Схоластик, со слов матери императора Маврикия, младенчество которого пришлось на середину VI века н. э., сообщает, что «так называемая Эмпуса многократно уносила младенца, чтобы проглотить его». Впрочем, чудовище так и не смогло причинить вреда будущему правителю Византии[1264].

Существовали в Аиде и другие демоны. Так, например, Павсаний видел на картине Полигнота демона по имени Эврином, который «пожирает мясо умерших, оставляя им одни кости». «Цвет его кожи – средний между темно-синим и черным, как у тех мух, которые садятся на мясо; у него оскалены зубы, и сидит он на разостланной коже коршуна»[1265].