Единственными божествами, неподвластными Зевсу, были мойры – богини судьбы. Их власть над людьми и богами была даже превыше власти самого Зевса, и царю вселенной приходилось подчиняться их решениям. В трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» одна из Океанид спрашивает Прометея о мойрах: «Так значит, Зевс им уступает силою?» В ответ титан дипломатично отвечает: «Что суждено, не избежит и Зевс того»…[434] Об ограниченности власти Зевса пишет и Пиндар:

Павсаний сообщает, что Зевса иногда называли Мойрагетом или «водителем Мойр»[436]. Но этот высокий титул отнюдь не означал, что мойры ходили на поводу у царя богов. Павсаний же пишет, что другой эпитет Зевса, «Вершитель судеб», означает лишь то, что Зевс «знает человеческие дела и все то, что назначили Мойры (Богини судеб), и все, в чем они им отказали»[437].

Единственным богом, который, по имеющимся у авторов настоящей книги (причем не вполне достоверным) сведениям, мог повелевать мойрами, был Гелиос-Солнце. Сохранился написанный Проклом «Гимн к Солнцу», в котором говорится:

Но далее Прокл обращается к Солнцу с целым рядом достаточно серьезных пожеланий: избавить его от заблуждений, позора и страданий, обеспечить душу вечным светом, а тело – бодростью и здоровьем, дать «добрую славу стяжать» и, наконец, послать «прочное счастье»[438]. При таком обилии просьб представляется вполне естественным, что Прокл, обращаясь к подателю всех этих благ, попросту польстил божеству. Поэтому вопрос о том, кто был «главнее», Гелиос или мойры, остается в какой-то мере открытым.

По поводу происхождения мойр существуют разные точки зрения. Известно только, что мойры были родными сестрами, но разные авторы называют разных родителей, и даже Гесиод в «Теогонии» в этом вопросе противоречит сам себе. Сначала он сообщает о Ночи:

Об отце мойр и кер (богинь смерти, преимущественно насильственной) Гесиод умалчивает, но есть основания думать, что рожала Ночь от Эреба, поскольку ранее автор «Теогонии» сообщал о ее любовной связи с ним. В орфическом гимне, посвященном мойрам, они тоже «чада любимые Ночи»[440].

Однако Гесиод, сообщив, что мойры были детьми Ночи, в той же «Теогонии» пишет, что это Фемида родила от Зевса «Мойр, наиболе почтенных всемудрым Кронидом»:

Последней точки зрения на происхождение мойр придерживается и Аполлодор[442]. Некоторые считали, что мойры приходятся сестрами эриниям[443] (недаром и кер иногда отождествляли с эриниями). Предполагалось, что возмездие богинь-мстительниц осуществлялось по воле судьбы и никто не был властен отменить или смягчить его. У Эсхила эриния говорит о своей власти над людьми:

Позднее эринии, переквалифицировавшиеся в эвменид и подобревшие, стали с особым почтением относиться к своим сестрам, обращаясь к ним с такими словами:

Тесная связь богинь, определяющих людские судьбы, с кровавыми керами, равно как и с мстительными эриниями, наводит на неутешительные мысли. Не лучшим образом обрисовали ситуацию и орфики, у которых мойры приходились дочерьми богине по имени Ананка (или Ананкэ) – Неизбежность. Об этой богине как таковой мало что известно, но ее эпитет «жутколикая» говорит сам за себя[446]. Впрочем, Пиндар считал Ананку благой богиней. Он писал: «Где вершит Неизбежность, там все – хорошо»[447].

Платон, который в диалоге «Государство» подробно описал веретено Ананки, предназначенное для прядения судеб, и деятельность мойр по распределению этих судеб, тоже обрисовал ситуацию в достаточно «розовых» красках, причем описание это, возможно, выходит за рамки мифологической традиции. Великий философ исповедовал теорию перерождения душ и считал, что усопшие эллины через некоторое время получают возможность обрести новое тело и, соответственно, новую судьбу. Он утверждал, что души умерших собираются в специальном месте, «откуда сверху виден луч света, протянувшийся через все небо и землю, словно столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище». Столп этот завязан узлом, «так он скрепляет небесный свод», и на концах узла «висит веретено Ананки, придающее всему вращательное движение». Веретено состоит из нескольких валов, которые вращаются с разной скоростью. «Вращается же это веретено на коленях Ананки».

«Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков – а их восемь – получается стройное созвучие. Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа – это Мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клото и Атропос; они – во всем белом, с венками на головах. В лад с голосами Сирен Лахесис воспевает прошлое, Клото – настоящее, Атропос – будущее. Время от времени Клото касается своей правой рукой наружного обода веретена, помогая его вращению, тогда как Атропос своей левой рукой делает то же самое с внутренними кругами, а Лахесис поочередно касается рукой того и другого».

Платон рассказывает, как «некий прорицатель», сотрудничающий с мойрами, собрал усопших эллинов вокруг веретена, «расставил их по порядку», после чего «взял с колен Лахесис жребии и образчики жизней» и предложил душам избрать себе грядущую жизнь по собственному вкусу. Порядок выбора определялся жребием, но сам выбор был абсолютно свободным, и каждая душа могла осознанно взять любую судьбу из наличного ассортимента.

«…Прорицатель разложил перед ними на земле образчики жизней в количестве значительно большем, чем число присутствующих. Эти образчики были весьма различны – жизнь разных животных и все виды человеческой жизни. Среди них были даже тирании, пожизненные либо приходящие в упадок посреди жизни и кончающиеся бедностью, изгнанием и нищетой. Были тут и жизни людей, прославившихся своей наружностью, красотой, силой либо в состязаниях, а также родовитостью и доблестью своих предков. Соответственно была здесь и жизнь людей неприметных, а также жизнь женщин».

Когда каждая из душ сделал свой выбор, они стали подходить к Лахесис. «Какого кто избрал себе гения, того она с ним и посылает как стража жизни и исполнителя сделанного выбора. Прежде всего этот страж ведет душу к Клото, под ее руку и под кругообороты вращающегося веретена: этим он утверждает участь, какую кто себе выбрал по жребию. После прикосновения к Клото он ведет душу к пряже Атропос, чем делает нити жизни уже неизменными»[448].

Правда, в этой ситуации не вполне понятна роль мойр, ибо каждая душа сама определяла свою новую судьбу. Либеральные платоновские мойры нисколько не похожи на суровых богинь судьбы, которых мы видим у Гесиода или Эсхила. Кстати, образы сирен, восседающих на знаменитом веретене, Платон тоже трактует несколько нетрадиционно. Сирены – птицы с женскими головами – были зловредными существами, которые жили на острове посреди моря и своим пением заманивали мореходов. У Гомера описано, как они едва не погубили Одиссея и его спутников[449]. Платоновские сирены, судя по всему, отличались от своих диких сородичей. Впрочем, не исключено, что за восемь веков, отделяющих Одиссея от Платона, сирены изменили свои повадки и вступили на путь гуманизма.

Распределение обязанностей между тремя мойрами было весьма условным, разные авторы трактуют его по-разному. Некоторые считали всех трех сестер пряхами, прядущими нити человеческой жизни. Гомер передает слова царя Алкиноя об Одиссее:

В гимне «Мойрам», приписываемом Еврипиду, божественные сестры не прядут, а ткут ткань человеческих жизней:

Но чаще считается, что у каждой из мойр была своя сфера ответственности; это показывают даже их имена. Старшая, Клото, или Клофо (Пряха), пряла нить человеческой жизни; средняя, Лахесис (Судьба), назначала людям жребии; младшая, Атропос (Бесповоротная, Непреклонная), носившая иногда имя Айса (Доля), обрывала эти нити[452].

Существовало также мнение, что грядущие людские судьбы были запечатлены в металлических таблицах. Овидий в «Метаморфозах» описывает «жилище древних сестер», а в нем

Считалось, что предначертания судьбы и мойр, будь они выпрядены из шерсти или начертаны на таблицах, изменить нельзя. Сенека писал в трагедии «Эдип»:

Но иногда мойры оставляли людям некоторую свободу воли или, по крайней мере, ее видимость. Известен случай, когда мойры, вместо того чтобы самим определить продолжительность жизни человека, предоставили это его матери. Речь идет о герое Мелеагре, жившем в середине XIII века до н. э., – участнике похода аргонавтов и Калидонской охоты. Гигин пишет (называя мойр на римский манер парками): «Когда с Алфеей, дочерью Фестия, в одну и ту же ночь возлегли Ойней и Марс и у них родился Мелеагр, во дворце внезапно появились парки Клото, Лахесис и Атропос. Они пропели ему его судьбу: Клото сказала, что он будет благороден, Лахесис – что храбр, а Атропос – что он будет жить, пока не сгорит эта головня. Когда его мать Алфея услышала это, она вскочила с ложа, потушила головню и зарыла ее, роковую, среди дворца, чтобы она не попала в огонь»[455]. Собственно, без пряжи в этой истории тоже не обошлось – Антонин Либерал пишет о Мелеагре и мойрах: «Ведь они выпряли ему такую долю, что он будет жить до той поры, пока остается в целости головня»[456]. Тем не менее шанс на долгую, если не вечную, жизнь у ребенка появился. Однако шанс этот не был реализован. Когда злополучный Мелеагр вырос, он поссорился с братьями своей матери и убил их, после чего разгневанная женщина сожгла головню, и ее сын погиб[457].

Известны случаи (правда, крайне редкие), когда боги и даже смертные могли не только влиять на судьбу, но и изменять ее предначертание, а мойры уступали мольбе или хитрости. Антонин Либерал пишет, что, когда смертная женщина Алкмена рожала Геракла от Зевса, ревнивая Гера гневалась на соперницу, и «Мойры и Илифия, чтобы сделать приятное Гере, продлевали ее мучения»[458]. Богиня Илифия, прямой обязанностью которой было помогать роженицам благополучно разрешиться от бремени, пренебрегла своим долгом и не только не стала оказывать помощь, но и скрестила руки, а вместе с ней этот магический жест повторили и мойры[459]. Скрещенные руки (ноги, пальцы) традиционно препятствовали благополучным родам, и бедная Алкмена мучилась от бесплодных схваток[460]. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но подруга Алкмены, Галинфиада, пожалела несчастную, «прибежала к Мойрам и Илифии и возвестила, что по воле Зевса у Алкмены родился мальчик». «При этом известии оцепенение напало на Мойр, и они тотчас отпустили руки, а Алкмена избавилась от мучений, и родился Геракл. Мойр же охватило горе, и за то, что, будучи смертной, Галинфиада обманула богов, они лишили ее женской природы, превратили ее в хитрую ласку и назначили ей жить в скрытных местах и вступать в неестественный союз: ибо потомство она зачинает через уши, а будучи беременной, изрыгает его горлом».

Впрочем, на этот раз мойры снова потерпели поражение – Галинфиада, пусть и в образе ласки, получила высокие почести. «Геката сжалилась над ней, претерпевшей такое превращение, и сделала ее своей священной прислужницей. Геракл же, когда вырос, вспомнил об оказанной ею услуге, поставил статую Галинфиаде у своего дома и приносил ей жертвы»[461].

Есть сведения, что однажды мойра Атропос и сама пожалела юношу, жизнь которого была ею же и оборвана, и возродила его – правда, в ином облике. Эту историю изложил Нонн Панополитанский. По его сообщению, у бога Диониса был возлюбленный, юноша по имени Ампелос, которого растоптал свирепый бык. Нить жизни Ампелоса была оборвана, но Дионис так скорбел по юноше, что Атропос пожалела влюбленных. Она объяснила, что до тех пор, пока душа Ампелоса не пересекла Ахеронт, возродить его к жизни еще возможно. По счастью, душа юноши замешкалась, и Атропос успела починить рукоделие своей сестры и переплести нитку. Правда, стать человеком Ампелос уже не мог, но гуманная мойра вернула его к жизни в виде виноградной лозы и вина, что было еще лучше если не для Диониса, то для всего человеческого рода[462].

Среди других значимых деяний мойр можно отметить изобретение ими начатков алфавита. Гигин пишет: «Парки Клото, Лахесис и Атропос изобрели семь греческих букв: Α, Β, Η, Τ, Ι, Υ и…». Последняя придуманная богинями буква в рукописи Гигина не сохранилась. Правда, семи букв для письма было мало, но этот пробел восполнили другие знаменитые греки, причем не боги, а смертные, изобретя по нескольку букв каждый. «Остальные буквы придумал Аполлон, играя на кифаре»[463].