Одним из первых деяний Диониса был его поход в Индию (очень подробно описанный Нонном). Впрочем, в Индии бог занимался не столько популяризацией виноделия, сколько войной. Диодор пишет: «Отправившись в поход против Индии, Дионис возвратился через три года в Беотию с огромной добычей и первым изо всех смертных отпраздновал триумф, сидя верхом на индийском слоне»[1932].

Слоны в те далекие годы в Греции были в диковинку (индийский поход Диониса состоялся, по-видимому, в XIV веке до н. э., за тысячелетие до похода Александра), однако жителей Беотии вид слона не убедил, и они отказались признать Диониса богом. Беотийцы, судя по сообщению Еврипида, были первыми греками, которых Вакх посетил и решил познакомить с виноделием (вероятно, пальма первенства причиталась им, потому что Семела была родом из Фив – главного города Беотии).

Правда, Аполлодор считает, что первым виноградную лозу получил от Диониса Ойней, царь Калидона. Этот благочестивый муж якобы настолько проникся идеями молодого бога, что позволил ему возлечь с собственной женой Алфеей (плодом этой связи стала Деянира, будущая жена Геракла). Благодарный Дионис не только познакомил царя с начатками виноградарства и виноделия, но и назвал новый напиток его именем – «ойнос»[1933]. Но автор «Библиотеки», вероятно, ошибается, потому что Ойней – инициатор знаменитой Калидонской охоты – был старшим современником множества знаменитых героев: Тесея, Пелея, братьев Диоскуров… Все они жили за поколение до Троянской войны, примерно в середине XIII века до н. э., а в это время, согласно и мифам, и археологическим данным, виноделие в античном мире уже давно существовало.

Гораздо резоннее согласиться с другими древними авторами, которые считают, что первым, кого юный бог решил познакомить с новым напитком, был его двоюродный брат – фиванский царь Пенфей, живший значительно раньше Ойнея. Впрочем, поначалу беотийцы не поверили в божественность пришельца, чем очень обидели сына Семелы. Особенно возмутило Вакха, что сестры его матери объявили, будто любовником Семелы был простой смертный, а историю о Зевсе она сочинила, чтобы скрыть «свой женский грех», – так пишет Еврипид в трагедии «Вакханки». Пенфей объявил Диониса самозванцем. Бог с обидой рассказывал:

Для того чтобы отомстить скептичным и трезвенно настроенным фиванцам, бог наслал вакхическое безумие на их женщин:

В отличие от остальных фиванских мужей, основатель Фив, старый Кадм, и его друг, прорицатель Тиресий, от всей души уверовали в юного бога и призвали Пенфея поклониться ему. Однако царь остался глух к доводам как разума, так и безумия; несмотря на то что среди женщин, убежавших в горы, была его мать Агава и его родные тетки по матери, он собрался поймать их и заковать в железо[1935]. Железо в те времена стоило значительно дороже золота, и достоверность этих слов Пенфея можно оставить на совести Еврипида. Что же касается всего остального, подлинность истории взаимоотношений Диониса и царя-трезвенника не вызывает сомнений, поскольку она подтверждена множеством античных авторов[1936]. И была эта история весьма трагичной, хотя и столь же поучительной.

Пастух из трагедии Еврипида подробно описал быт и нравы лагеря вакханок. Выяснилось, что поначалу лагерь этот представлял собой мирную и даже буколическую картину. Женщины, вопреки подозрениям Пенфея, не предавались радостям Афродиты, а «чинно» спали на ложах из листвы и еловых ветвей, украшали себя венками из плюща, дуба и цветущего тиса, кормили грудью волчат и детенышей лани. Под ударами их тирсов били источники ключевой воды и вина, а под их пальцами из земли текло молоко… Но потом вакханки впали в экстаз:

Женщины кинулись в поля и селения, неся разрушение, увлекая с собой чужих детей, нанося раны мужчинам, разрывая на куски животных. Присутствовавший при этом пастух рассказывал Пенфею:

Но злополучный Пенфей не испугался менад и не уверовал в их бога – он отправился в лагерь новоявленных вакханок в качестве лазутчика. Те под влиянием вина и чар Диониса приняли его за львенка и разорвали голыми руками. Мать царя, ликуя, принесла голову своего сына в Фивы и только там осознала истину[1937].

Под давлением таких неоспоримых доказательств божественности Диониса фиванцы стали исправно служить молодому богу. Однако пример злополучного Пенфея убедил не всех. Дочери некоего Миниэя (Миния) отказались участвовать в вакханалиях. В то время как остальные женщины по приказу жреца оставили работу и, распустив волосы, нарядившись в венки и звериные шкуры, отправились служить Дионису, сестры Миниэиды остались дома у своих веретен и ткацких станков. Однако им недолго пришлось заниматься любимой работой. Раздались звуки невидимых бубнов и труб, ткани начали зеленеть и покрылись побегами плюща, нити стали виноградными усиками, всюду повисли пурпурные гроздья… А потом кровля сотряслась, дом наполнился пламенем, послышался рык диких зверей, и перепуганные девушки заметались по дымным покоям. Между суставами у них натянулись перепонки, руки превратились в крылья, и дочери Миниэя стали летучими мышами. После этого уже никто в Фивах не смел противиться власти нового божества[1938].

Столь же насильственно Дионис подчинял себе и Аргос. Аполлодор пишет: «Доказав фиванцам, что он действительно бог, Дионис прибыл в Аргос: там его тоже не стали почитать, он поверг женщин в безумие. Они бежали в горы с грудными младенцами на руках и стали пожирать их мясо»[1939]. Но то ли аргосцев трудно было пронять таким поведением их женщин, то ли сам Дионис считал это недостаточной карой для нечестивцев, но молодой бог повел против Аргоса, где в то время правил Персей, настоящую войну. Он мобилизовал женщин с островов Эгейского моря, и те вместе с ним стали сражаться с аргивянами. Павсаний через тысячу с лишним лет видел в Аргосе могилы вакханок, павших в этой войне[1940]. Но Персей и Дионис были единокровными братьями, и в конце концов дело закончилось миром: «Дионис удостоился от аргосцев многих различных почестей» и получил во владение земельный участок на территории города[1941].

Начав свое победоносное шествие по Элладе с кровопролития, Дионис и его жрицы на многие века сохранили пристрастие к крови и сырому мясу. Культ бога плодоносящих сил земли и вечно обновляющейся растительности был неразрывно связан в сознании греков не только с жизнью, но и со смертью. Кроме того, жертвы богу виноделия было естественно приносить в состоянии опьянения и вакхического неистовства. Поэтому одним из наиболее древних ритуалов служения Дионису было разрывание и поедание живого мяса. Всем известна печальная судьба Орфея, который был разорван на куски вакханками за то, что не почитал Диониса и его жриц. Впрочем, сам Дионис оказался веротерпимее своих последовательниц – согласно Овидию, он не одобрил самоуправства вакханок и превратил их в дубовые деревья[1942]. Однако кровавые оргии на празднествах в честь Диониса не прекратились. Сцены разрывания и поедания детей и животных в рамках культа Диониса сохранились на греческих вазах V–IV веков до н. э. (хотя к этому времени человеческие жертвоприношения совершались греками лишь в исключительных случаях и детей во славу бога уже, во всяком случае, не убивали).

На греческом острове Тенедос (у побережья Троады) Дионис носил прозвище Антропоррест – «Человекорастерзыватель». Римский писатель рубежа II–III веков н. э. Клавдий Элиан писал в своем сочинении «О природе животных»: «Тенедосцы держат стельную корову для Диониса Антропорреста, “Человекорастерзывателя”, и когда ей приходит пора телиться, они заботятся о ней, как о женщине-роженице. Но новорожденного детеныша они приносят в жертву после того, как привяжут котурны к его ногам. В человека же, который поражает его топором, народ бросает камни, и тот бежит прочь, пока не достигнет моря»[1943]. Теленок стал заменой человеческой жертвы, которая приносилась в далеком прошлом и которую, судя по слову «Антропоррест», разрывали на куски живой.

Римский писатель Фирмик Матерн[1944] описал празднество, которое раз в два года совершалось на Крите в честь Диониса, – на этом празднестве критяне растерзывали живого быка[1945].

Известен еще один показательный случай расправы Диониса с инакомыслящими, не пожелавшими признать в нем бога. Впрочем, на сей раз речь шла о захвативших его пиратах, которые так или иначе заслуживали наказания. Хотя надо сказать, что пиратство в Древней Греции (по крайней мере, до времен Гомера, а возможно, и позже) не считалось чем-то предосудительным. Это было такое же ремесло, как ремесло воина. Поскольку вооруженное нападение на любой город, кроме своего собственного, считалось делом обычным и вполне нравственным, было бы странно осуждать пиратов, которые занимались примерно тем же самым, но только на море. Известно, что, когда сын Одиссея Телемах приехал к другу своего отца, старому царю Нестору, почтенный старец по обычаю сначала принял и накормил гостей, не спрашивая, кто они такие, а потом поинтересовался, не пираты ли они:

В таких условиях претензии Диониса к пиратам были не слишком основательны, тем не менее бог, которого схватили на берегу и втащили на корабль в надежде получить за него выкуп, обиделся. Пираты Дионису достались на редкость несообразительные: когда с пленника сами собой слетели наложенные на него узы, один лишь кормчий понял, что разбойники имеют дело с божеством. Он пытался предостеречь товарищей, но те не вняли провидцу и отчалили с попутным ветром.

Единственным из пиратов, кто избежал общей участи и сохранил человеческий облик, был прозорливый кормчий. Бог не только помиловал, но и «счастливейшим сделал его», заявив: «Сердцу ты мил моему, о божественный кормчий…» Хотя надо отметить, что кормчий не проявил себя ни гуманистом, ни поклонником Диониса, а всего лишь оказался сообразительнее (или трусливее) других пиратов[1947].