Глава 24

Дверь снова распахивается с оглушительным грохотом. На этот раз сила удара срывает ее с петель, и она разлетается в щепки по полу. Бушующий шторм затихает до шепота, когда темная загадка заполняет дверной проем. Облаченный в доспехи с металлическими шипами и плащ с капюшоном, он похож на жуткого призрака смерти, его глаза полны животной ярости, такой же древней и первобытной, как само время.

— Моя. Она моя, — рычит он.

Августин.

Я буквально таю на полу при виде его.

Что он здесь делает?

И что важнее, почему мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди?

— Забавно, — говорит принц драконов, все веселье исчезает с его лица так же быстро, как исчезает облако. — Потому что я был впечатлен, что она никому не принадлежит.

Чистая правда.

— Убирайся, — рычит на него Августин.

Мой рот открывается от шока.

Взгляд драконьего принца падает на его меч, который лежит безмолвно, как тлеющий уголек в луже снега на полу. Одним плавным движением он бросается за ним, подхватывая его так, будто он сделан из воздуха и драконьего дыма — невесомый, податливый и легко протыкающий глаз противника.

— Если ты думаешь, что сможешь убить меня… — начинает он.

— Я пришел не для того, чтобы убить тебя. — Августин перебивает его, его губы оттягиваются, обнажая зубы, выражение лица почти волчье. — Но я убью, если ты не уйдешь с дороги.

Я прижимаюсь к стене. Потому что, блядь, это было чертовски горячо.

Драконий принц поднимает меч к горлу Августина, заставляя бога остановиться на полпути. Они молча смотрят друг на друга. Это почти поэтично, как несокрушимая стена льда, стоящая против вершины тьмы.

— Это твое проклятие — надоедливая маленькая штучка, не так ли? — спрашивает драконий принц, и в его голосе слышатся отголоски древнего драконьего языка. Того же языка, на котором говорили валенорианцы в туннелях — Таннериан. — Оно заставляет тебя испытывать чувства, которых у тебя никогда не было, — продолжает он. — Например, чувство отчаяния, когда ты узнаешь, что твой питомец влюбился в драконьего лорда, а не в тебя. Не забудь отправить ей любовную записку из Чистилища, хорошо?

Я? Влюбилась в драконьего лорда?

О, ты, должно быть, блядь, шутишь сейчас.

Тишина разливается, когда хижина сверкает в свободном падении эфирного света. Словно безмолвно вызывая две горы силы столкнуться. Звездный свет становится ярче, проникая сквозь незаделанные трещины в потолке, отражая сдерживаемую ярость, готовую выплеснуться из моего запертого сердца и истечь кровью по всему полу.

Он думает, что я люблю его? После всего лишь знакомства? Он шутит, да?

Гнев Августина ощутим, когда он обнажает свой кинжал, покрытый кровью, и с звоном отводит им меч принца от своей шеи.

— Я был готов пощадить твою жизнь и позволить тебе начать войну против моих братьев и сестры, но, похоже, я передумал, — рычит он.

— Боже ты мой, как давно ты чистил эту штуку? — дразнит драконий принц, с наклоном головы разглядывая кинжал Августина. Августин дергает в его сторону оружием. Драконий принц уворачивается, протаскивая свой меч по деревянному полу в демонстрации искр, грозящих поджечь все… особенно мое проклятое сердце.

Эти двое идиотов сейчас серьезно сражаются за мою честь?

— Говорит тот, кто снова не смог соблазнить женщину, — говорит Августин, его глаза сужаются. — Похоже, ничего не изменилось, Сайлас Скорнборн, король драконов, мастер отпугивания женщин, Разрушитель Покрова и отражатель сердец. В будущем, если захочешь такой длинный титул, будь хотя бы честен о его происхождении. Лично я считаю, тебе стоит переименовать себя в Неуклюжего Шипохвоста.

Сайлас останавливается, его внимание, кажется, бомбардируется восхитительным осознанием.

— Ты боишься, что она выберет меня, не так ли? — спрашивает он, и его глаза сверкают золотыми искрами. Тем временем мое сердцебиение останавливается.

Августин только что сказал, что этот лживый ублюдок — король драконов?

Тот самый, кто назначил награду за мою голову?

Августин сжимает пальцы свободной руки, словно готовится выпотрошить кишки короля драконов, а затем вырвать его сердце через шею.

В очередь, приятель.

— Поверь мне, — рычит Августин, его глаза темнеют, — последнее, чего хочет Шэдоу, — это тащиться через Море Левиафан в компании орды крылатых змеев, которые питаются магией крови.

В этом он прав.

— Ты боишься, что она будет счастлива, — парирует Сайлас, Король Драконов, с усмешкой. — У нее будет гораздо больше свободы в Скалдратии, чем под твоей опекой. Со мной она будет равной. Королевой. А не каким-то запертым питомцем.

О боже. Мое сердце, кажется, колотится в груди, внезапно не зная, в каком направлении моей крови следует течь.

Свобода. Королева. Равная.

Августин скалится.

— У нее будет свобода, суверенитет и огненная кончина… учитывая, что последнее, что я слышал, королевы драконов имеют обыкновение умирать.

Точно. Неважно.

— Вы двое можете перестать спорить обо мне, будто меня здесь нет? — выпаливаю я. Августин открывает рот, чтобы заговорить, но я перебиваю его поднятой рукой. — Я не просила тебя приходить сюда и вмешиваться в мои дела. — На самом деле я пыталась сбежать от богов вместе со своими подругами. Я изучаю его твердое лицо, его сильную челюсть и то, как свет играет на его губах, заставляя их блестеть. Боги. Он такой… чертовски… красивый. И раздражающий. — И все же по какой-то проклятой причине я продолжаю находить тебя за каждым углом и поворотом, — продолжаю я, — дышащего мне в затылок и проникающего в мои сны. Не думай, что я еще не поняла. Ты вмешивался в мои воспоминания.

Августин замирает.

Тишина воцаряется, когда я поворачиваюсь к драконьему королю, стирая усмешку с его самодовольного лица своим зловещим выражением.

— А ты. Ты испортил мою миску с супом. — Я вонзаю палец в его нагрудник, сильно, и затем сдерживаю желание поморщиться от боли. Стена металла встречается с моей костью, заставляя мой хрящ хрустеть. Стиснув зубы, я свирепо смотрю на двух упрямых великанов. Один тьмы, а другой света. Оба действуют мне на последние нервы. Я провожу руками по лицу и раздражаюсь: — Я хочу, чтобы вы оба убрались от меня подальше. Навсегда.

— Я пришел сообщить тебе, что статуя снова цела. Я думал, тебе будет приятно это услышать, — тихо говорит Августин, почти так, будто ему стыдно.

— Погоди. Ты серьезно? — спрашиваю я.

— Это нечестно. — Сайлас сверлит бога взглядом.

— С каких пор я играл честно? — спрашивает Августин, швыряя свой кинжал, заставляя его кружиться в воздухе. Он приземляется прямо в руку Сайласа, который ловит его за острое лезвие без единой гримасы.

Затем кровь. Так много крови. Она сочится из ладоней драконьего короля реками золотого ихора. Она покрывает дощатый пол и просачивается сквозь щели в фундаменте хижины. Я молюсь, чтобы у Трисды был подвал, полный ведер, чтобы собрать ее, так как боги знают, что ей пригодится лишняя магия крови. Но она предала меня. Так что я беру свои слова обратно. К черту ее.

— Ты промахнулся мимо моего сердца. — Сайлас выдавливает фальшивый смех, роняя клинок и для убедительности давая ему пинка, отправляя его скользить обратно к Августину. — Может, попробуешь еще раз? Вторая попытка — счастливая, — дразнит он. Затем он разрывает зубами рукав и использует его, чтобы перевязать свежую рану на ладони.

Августин игнорирует оружие и вместо этого прислоняется к дверному косяку, выглядя слишком довольным собой для того, кто только что промахнулся.

— Знаешь, на днях я узнал кое-что интересное, — говорит он.

Лицо Сайласа падает.

— Врайтбейн, — продолжает он, — который часто принимают за ржавчину, в достаточно высоких концентрациях ядовит для драконов. По-видимому, яд попадает в кровоток через небольшую царапину на коже, а затем заливает легкие. Через несколько мгновений тело жертвы вынуждено сдаться. Это поистине самые бесчеловечные страдания, которые можно себе представить. — Он наклоняется вперед, его глаза расширяются от восхищения. — Поэтому я подумал, что это идеально подходит для такого достойного противника.

Тело Сайласа напрягается. Его лицо приобретает болезненно-зеленый оттенок, и он с грохотом роняет меч.

— Ты… — Он хватается за живот и падает лицом вниз на пол, где начинает корчиться в судорожных движениях, оставляя на полу борозды от того, как он царапает его ногтями. — Ты… гребаный… придурок. — Его стон — гортанный звук, едва слышный сквозь бешеную пену, выступившую вокруг его губ. — Я тебя кастрирую.

С демонстративным безразличием Августин прохаживается по хижине и перешагивает через упавшее тело Сайласа. Самодовольно он залезает в карман и достает маленький желтый флакон.

— Сыворотка правды, — объясняет он, словно в замедленной съемке. — Она обратит действие яда и заставит тебя рассказать Шэдоу настоящую причину, по которой ты пришел. Считай это двойной выгодой.

— Я уже рассказал ей свои истинные намерения, — выдавливает Сайлас, его лицо искажается от парализующего страха, когда Августин снимает крышку с флакона и наклоняется, чтобы встретиться с ним на уровне глаз.

— Скажи ей правду, Сайлас. — Августин всовывает флакон в окровавленную руку Сайласа. — Не только ту часть, которую, как ты думаешь, она хочет услышать.

Сайлас смотрит на меня. Сначала в его глазах мелькает неуверенность. Затем они желтеют от болезни. Мой разум разрывается, когда я сдерживаю желание запихнуть весь флакон ему в глотку, вместе со стеклянной емкостью.

У тебя заканчивается время, наглая змея. Пей.

Распростертый в луже собственной нечистоты, Сайлас запрокидывает голову и пьет залпом. Эликсир, должно быть, отвратителен на вкус, потому что он почти снова его выплевывает. Однако в течение мгновения его желтые глаза превращаются в два кристаллизованных шара шипучей энергии, словно сыворотка правды выкачала весь яд из его крови, разбавив его собой.

Глупая улыбка появляется на его губах, когда его голос становится пьяной нитью едва различимых слов.

— Я заплатил Провидице огромную сумму, чтобы она нашла тебя, Шэдоу, — шепчет он. — Без тебя моя магия лишь наполовину сильна. Я должен сделать тебя своей королевой, если драконы хотят иметь шанс восстановить нашу страну. Ты моя пламенная половинка.

— Какого черта пламенная половинка? — спрашиваю я, делая шаг ближе к нему, мой меч жаждет отделить его голову от тела.

— Родственная душа, — объясняет Августин, едва сдерживая себя.

Почему он всегда должен быть так весел?

Напряжение, которое возникает, настолько густое, что им можно подавиться. Я прижимаю каблук сапога к щеке короля драконов, когда ярость поглощает сам воздух, которым я дышу.

— Я открою тебе один маленький секрет, Король, — шиплю я на него. — Я не верю в пророчества. И уж точно не верю в пламенные половинки или в любое другое дерьмо, которым тебя кормила эта коварная Провидица со своей костлявой ложки. Мое будущее могу написать только я. И я точно не люблю тебя. Абсолютно, блядь, нет. — Когда мои слова стихают, я убираю сапог с его лица, любуясь красивым отпечатком, который оставляю за собой. Затем я поворачиваюсь к Августину и говорю: — Отведи меня к статуе. Сейчас. Прежде чем я тебя выпотрошу.

Августин не колеблется. Он немедленно обхватывает меня руками за талию, его плащ развевается, как защитное одеяло вокруг моего тела. Одно мгновение я сверлю взглядом Сайласа, почти жалея его и гадая, выживет ли он. И затем внезапно я держусь за пустоту потустороннего водоворота, где палитры цветов и оттенки чуда сливаются, превращаясь в ленты света, которые тают в калейдоскопе животворящих атомов. Они ведут меня прямо сквозь пространство и время, в место, где все становится темным и безмолвным.

Я вытираю заплаканные глаза рукавами и понимаю, что стою в куполообразной комнате с бронзовым телескопом в центре. Изогнутые стены, сформированные целиком из сверкающего люмицита, заливают комнату светом, прокладывая путь к кружащимся опорным балкам, поддерживающим стеклянный сводчатый потолок. Ощущение невесомости окутывает меня такой прекрасной мглой, что я почти забываю о руках, все еще обнимающих мое тело.

— Где мы? — выдыхаю я.

— В замковой Обсерватории, — говорит Августин, когда я отстраняюсь от него, замечая, насколько легче и пустее я чувствую себя без его всепоглощающей хватки на моей талии. Я кружусь, впитывая окружающую обстановку в теплом свете, и неверие врезается в мою грудную клетку, застилая глаза. — Должна признаться, это был довольно ловкий фокус, — говорю я, и последние остатки моего изумления рассеиваются, превращаясь во что-то более жесткое и мозолистое.

Я только что сделала ему комплимент?

Его молчаливые глаза скользят по моему силуэту, когда я снова кружусь, на этот раз останавливаясь перед ним. Раскат грома проносится над головой, обрушивая на стеклянный купол ливень дождя. И тут меня осеняет.

— Погоди-ка. Ты мог так делать все это время? — спрашиваю я. — Перемещать меня по стране по своему желанию?

Он медленно кивает.

— Тогда наше маленькое приключение через лес несколько дней назад с волками? Что это было? — спрашиваю я.

— Ты бы доверилась мне, если бы я сделал это иначе? — спрашивает он, вскидывая бровь. Его золотые глаза полны терпения, пока он ждет, когда я действительно обдумаю это.

— Смело с твоей стороны предполагать, что я доверяю тебе сейчас, — фыркаю я.

— Что я сделал, чтобы заслужить твое недоверие? — спрашивает он.

Я сдерживаю желание стукнуть его по голове.

— Вселенная — такое огромное и невероятное место, тебе не кажется? — странно отвечаю я, приближаясь к нему, пока не чувствую, как его грудь вздымается и опускается на моих ладонях. — С черными дырами, бросающими вызов гравитации, и звездами, взрывающимися сами в себе, уничтожая все на своем пути. Это заставляет меня задаться вопросом, почему из всех звезд в галактике ты выбрал ту, которая категорически отказывается выходить замуж. — Удовольствие изгибает мои губы, когда я понимаю, что оставила его совершенно безмолвным. Зачем запирать меня в своем замке, Августин? — спрашиваю я, застигая его врасплох, схватив за рубашку под его полуночным плащом и скручивая. Интересно, каково было бы отправить его в Чистилище, и плакала бы я. Затем я задаюсь вопросом, не охватило бы меня чувство вины, и не ушла бы я в пещеру теней, чтобы меня больше никогда не видели. Нет. Скорее всего, я бы справилась. — В лесу ты утверждал, что у тебя есть дело, — вспоминаю я. — Это дело заключалось в поиске Вороны, не так ли? Поэтому ты так заинтересован в моей метке.

Дыхание Августина срывается, его тело возвышается над моим, как страж времени. Он выглядит как существо без возраста, без часов жизни, который все еще пытается — и терпит неудачу — все сделать правильно.

— Это не то, что ты думаешь, — тихо говорит он.

— Правда? Потому что я думаю, что ты последовал за мной на тот парад, — понимаю я задним числом. — А после этого ты последовал за мной в гостиницу, где сообщил трактирщику о моей личности, а затем сказал ему, что тебя зовут Эрик.

Его глаза расширяются.

— Затем ты купил Врайтбейн у трактирщика из его излишков, чтобы смазать им свое оружие, — дерзко продолжаю я, — а затем ты покрыл оружие и выпотрошил его от головы до пят. Все это было частью хорошо продуманного плана, чтобы пленить мое сердце и заставить меня пойти с тобой добровольно. Ты даже нарисовал тот мой портрет, да? Тот, что на обороте письма королевы? — Я морщу нос от воспоминания, и он наклоняет голову, ожидая, пока я закончу. — Эрик не умел рисовать даже палку, — фыркаю я. — Мне следовало знать, что это не он сдал меня Фрэнку в обмен на наркотики. Это все время был ты.

Августин едва двигается под моими сжатыми кулаками, его молчание говорит громче моего колотящегося сердца.

— Тот рисунок был довольно хорош, — протягивает он.

— Ты обманул меня. — Я давлюсь воздухом, отпуская его рубашку, оставляя за собой смятое поле ткани. — Ты знал о пророчестве все это время. Ты знал, кто я — Ворона, на которую охотится твоя сестра, — но ты не удосужился мне, блядь, сказать. — По моей щеке скатывается слеза, грозящая столкнуться с губами. Августин следит за этой слезой своим сосредоточенным взглядом, будто представляет, как стирает ее большим пальцем, а затем рисует мой красивый портрет.

— Мы встретились не случайно, — выдыхаю я. — Ты охотился на меня, так же как она охотится на меня.

Королева.

— Я не охотился на тебя, — тихо говорит он. — Я пытался защитить тебя.

— Даже не потрудившись объяснить почему! — Глаза у меня горят. — Существовать. Все, что ты сказал, — это существовать. Ты помнишь это?

Он морщится.

— И до этого, — продолжаю я, — ты клялся в лесу, что будешь прятать меня от богов, просто чтобы досадить им. Ты и в этом солгал! — Подгоняемая разочарованием, я задираю рукав, обнажая мою мучительно красивую метку Вороны с детально проработанными перьями и блестящим клювом. — Похоже, ты даже удобно опустил ту часть о моем участии в каком-то пророчестве о конце света. О, и тот факт, что драконы вернулись из загробной жизни с королем, который выбрал меня своей пламенной половинкой. Ты не имел права скрывать все это от меня, Августин!

— Это было для твоего же блага. — Баритон Августина превращается во что-то тихое и кроткое — редкость. Он аккуратно опускает мой рукав обратно, скрывая метку Вороны, и его глаза загораются так, будто он готов поджечь всю вселенную. — Я уберег тебя от глаз моей сестры, поместив тебя на виду, — говорит он, наконец стирая слезу с моего глаза. — Она не ходит на парады для развлечения. Она отправилась в Виндспайр в тот день, чтобы найти тебя. И она бы преуспела, если бы я не вмешался.

Я думаю о королеве, стоящей на платформе в день нашей встречи, и мое дыхание перехватывает в горле. Она была там, чтобы найти меня?

— Ты не можешь защитить меня от этого, и ты это знаешь, — шепчу я, мой голос срывается.

— Я, черт возьми, могу попытаться.

Я произношу один слог прямо между его глаз.

— Почему?

— Потому что ты мой Тенецвет, Ворона. Ты — наркотик, который мне нужен, чтобы выжить.

Я думаю об описании Тенецвета мастером Флинтом и морщу нос.

— Я не думаю, что Тенецвет предназначен для…

— Ты гипнотизируешь меня, — продолжает он. Одним плавным движением он хватает меня за запястья и прижимает мое тело к своему. Я подчиняюсь силе его груди и теплу, исходящему от его кожи. Он ощущается как безопасная гавань с его руками, обнимающими меня, независимо от того, насколько сильно я, блядь, ненавижу его.

Подожди. Я ненавижу его. Я, блядь, презираю его. Так почему же его тело, прижатое к моему, ощущается таким мучительно знакомым?

— Без тебя мир становится серым, — продолжает он, прижимаясь губами к моему уху. — Ты могла бы быть бутылкой яда, и я бы все равно выпил тебя, чтобы кайфануть, только чтобы почувствовать вкус тебя на своих губах. Это был бы прекрасный способ умереть.

— Не говори глупостей, — шепчу я, мое тело напрягается.

Но его голос только понижается до низкого ворчания, проникающего до самой моей глубины.

— Я тоже не верю в пророчества, знаешь, — говорит он, сильной рукой беря меня за подбородок и направляя мой взгляд на себя. — Однако независимо от того, что мы оба чувствуем в данный момент, это пророчество сделало тебя пешкой в божественной шахматной партии, которую каждый хочет заполучить. С того момента, как мы встретились, я знал, что сдвину Небеса и Ад, чтобы защитить тебя от этого.

Мое сердце разворачивается в катастрофические ленты, когда он свободной рукой распахивает ближайшую дверь, обнажая внутри крошечной молельни слоновую кость статуи. Не больше шкафа, комната заливает статую маслянистым свечением, оживляя ее пустые глаза завитками ладана и дыма.

— Ты просила меня починить ее для тебя. Так что я починил, — говорит он, опуская руки и делая шаг назад.

Я смотрю на мрачную статую — на все ее идеальные края и изгибы, молча отмечая, что после ее разрушения не осталось даже трещины. Она безупречна. Я касаюсь ее щек, ее скул, ее глаз. Я сделала это, Солара. Я нашла сумасшедшую старую каргу, как ты и велела.

Я смотрю на него, мои глаза на этот раз наполнены чем-то иным, кроме гнева.

— Ты предупреждал меня, что призыв ее приведет к концу света, — вспоминаю я. — Но ты все равно починил ее для меня?

— Да, — отвечает он с утешением.

— Спасибо, — шепчу я.

Он кивает. Некоторые утверждают, что у богов нет сердцебиения. Но я клянусь, я чувствую биение его пульса, поднимающееся навстречу моим рукам, когда я снова делаю шаг к нему. Он замирает, когда я касаюсь кончиками пальцев его грудины, и сглатывает, когда я провожу пальцем по его затылку. Я продолжаю тянуться, простираться, вынуждая его встретить меня на полпути, пока мои губы не шепчут против его, и я говорю:

— Скажи мне, Сновидец… почему все в тебе кажется таким чертовски знакомым? Словно я заперта в воспоминании о другом времени и месте? — Мое следующее прикосновение заставляет его выдохнуть, кажется, отвлеченного его прохладой и, возможно, мыслью о том, куда она может отправиться дальше. Для человека, лишенного цвета, каким-то образом он сохраняет проблеск света. Он в изгибе его улыбки и душе за его глазами, полными жизни — почти как будто он закупоривает внутри ядерную энергию.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — тихо отвечает он, внезапно отстраняясь от меня. Он выходит из комнаты даже не попрощавшись, оставляя меня с чувством, будто я та, кто полна ядерной энергии.