Глава 23

Лес окутан тьмой и скрыт тенями, напоминая сон. И вот опять мое бешено бьющееся сердце не может выкинуть его из головы. Августин. Вся причина, по которой я вообще оказалась в этой передряге. Дьявол во плоти, который так беззаботно врывается в жизнь женщин, вырывает их из дома и бросает в своем замке, где держит их в плену вечно — как мою сестру, которую забросили среди звезд. Он монстр. Самое проклятие моего существования. Одурманивающий наркотик, который быстро распространился по моей крови, пока не достиг сердца, зажигая внутри меня шипящую бурю, которая становится все более дикой каждый раз, когда его образ всплывает в памяти. Ты не можешь влюбиться в него, Шей, как бы твое бьющееся, грохочущее сердце ни жаждало его прикосновения. Ты дала обещание своим подругам, но что важнее… обещание себе. Ты должна сопротивляться.

— И, пожалуйста, не говори, что это из какой-то книги, которую ты прочитала своим огромным мозгом, — говорит Максин, приставив кинжал к горлу Беллы. — Твой акцент звучал слишком отточенно, будто ты сама через это прошла.

Белла зажмуривается и медленно поднимает руки.

— Что происходит? — выпаливаю я, хватая Максин за руку и насильно опуская ее клинок от горла Беллы.

— Белла — шпионка врага, вот что происходит, — отрезает Максин, дергая подбородком в сторону Беллы. — Она завела нас прямо в их ловушку. Скажи ей, Белла. Скажи, что это все было частью твоего злого плана.

— О, не будь смешной, — выдавливаю я смех. — Белла — единственная причина, по которой мы сейчас не заперты в какой-нибудь застывшей тюремной камере. Ты прекрасно знаешь, что никто из нас не нашел бы выход без нее. Правда, Белла? — Я резко поворачиваю голову к ней, внезапно чувствуя нервное беспокойство, что, возможно, я ошибаюсь.

Белла благодарно кивает мне, и облегчение разливается по моему сердцу.

— Но она знала их язык! — пищит Лили, прижимая платье к телу.

— И я уверена, что для этого есть совершенно логичное объяснение, — решаю я сквозь стиснутые зубы. — Объяснение, которое не требует клинка у горла. Более того, — я вырываю кинжал из рук Максин и держу его вне ее досягаемости, — я забираю это.

— Эй! Верни! — ворчит она.

— Только если пообещаешь больше не направлять его на Беллу, — парирую я.

— Ладно! — сдается Максин, сжимая пальцы по бокам, словно чешется от желания вернуть клинок. — Я клянусь никогда больше не направлять кинжал на горло никому из моих подруг, даже если они пытаются меня убить. А теперь отдай.

Пока я внутренне борюсь с решением, отдавать ли ей клинок, Белла приседает на корточки, чтобы изучить следы на тропинке, слабо светящиеся в свете серебряной луны. Она проводит пальцами по изгибам на земле и говорит:

— Я выучила Таннериан по запрещенным книгам, зарытым в винном погребе моей семьи. — Она делает паузу, чтобы стряхнуть грязь с рук. — Я бы показала вам книги, но, к сожалению, их конфисковали боги. — Она поднимается на ноги и смотрит на каждую из нас, задерживая взгляд на мне. — Я сделала глупость, нечто непоправимое. Я…

Ее ноги подкашиваются, будто она пытается держаться, но не справляется.

— Что случилось? — спрашиваю я, роняя клинок и бросаясь поддержать ее до того, как она упадет. Максин подхватывает кинжал и танцует победный танец за моей спиной.

Белла выдыхает мне в шею, опираясь всем весом на меня.

— Я взяла один из запрещенных томов моего деда в Гренору, чтобы почитать его у моего любимого фонтана, — говорит она, и в голосе звучит истерика. — Но когда я пришла, он выпал из моей сумки, и кто-то его заметил. Они донесли на меня богам в обмен на магию крови, и…

— И боги пришли, чтобы конфисковать его, — догадываюсь я, помогая ей найти камень, чтобы сесть.

Белла кивает, пока я осторожно опускаю ее на камень.

— Это был Бог Мудрости, — говорит она, и слеза скатывается по ее щеке. — Он появился у нашего дома. Мои родители сделали все, чтобы спрятать меня. — Она притягивает колени к груди и начинает раскачиваться взад-вперед. — Он так хотел эту книгу, но они не выдали мое местонахождение, поэтому он убил… он убил… их.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Он… ЧТО?

— Боги прокляты, Белла, — ахает Максин, останавливая свой победный танец и падая рядом с Беллой на камень. — Талмос убил твоих родителей? — Она вкладывает кинжал в ножны, проводит руками по лицу и выдыхает, добавляя: — Прости, что назвала тебя шпионкой. Я не хотела…

— Все в порядке, — говорит Белла, ее плечи вздрагивают, словно ее знобит. — Я не виню тебя за то, что ты так подумала. Никто больше не знает Таннериан. Это мертвый язык. Или, по крайней мере, он был мертвым языком. Полагаю, теперь он возродился.

— Как ты оказалась в замке? — спрашивает Лили, накидывая свое дырявое платье на плечи Беллы, словно одеяло. — Ты была первой, кто пришел.

— Прежде чем их тела даже остыли… — Белла смотрит прямо перед собой пустым взглядом. — Ну… он… он заставил меня пообещать никогда никому не рассказывать о том, что я узнала из книг. Я была связана клятвой молчания о драконах, о валенорианцах, о Проклятии Любви. Обо всем. Пока я жива. Иначе он бы… — Она дарит нам слабую улыбку, но не заканчивает предложение.

— Иначе он бы убил и тебя, — понимаю я, и листья шелестят над головой.

Белла кивает.

— Думаю, единственная причина, по которой он не убил меня той ночью, — он увидел мою метку. — Она смотрит на свою руку и задирает рукав, рассматривая метку с морщинкой на носу, будто сдерживает новый поток слез… и безнадежно проваливается. — Он, должно быть, решил, что моя магия Хранительницы Памяти может принести ему какую-то пользу. Что запереть меня и заставить полюбить его — лучшее решение, чем рыть мне могилу. Потому что в следующий момент я просыпаюсь в замке, и Регент говорит мне, что у меня есть семь дней, чтобы влюбиться в того самого монстра, который убил мою семью.

— Регент на месте преступления, — фыркает Максин. — Типично.

— Неужели Талмос настолько глуп, чтобы думать, что ты когда-нибудь полюбишь его после этого? — спрашиваю я, и мой голос затихает с ветром. — Он Бог Мудрости. Можно было бы подумать, он понимает… — Наступает мгновение тишины, пока мы обдумываем это.

Максин двигает челюстью, будто пытается осмыслить этот факт.

— Он думал, что страх заставит тебя подчиниться браку?

Белла медленно кивает, ее глаза блестят от слез.

— Думаю, да, — шепчет она, опуская рукав обратно. — Мало ли он знает, — продолжает она, — я скорее умру, чем выйду за него. Ему следовало убить меня вместе с моей семьей, когда был шанс. Потому что теперь я сделаю все, чтобы он страдал вечность в Чистилище. Даже если мне придется пожертвовать собой в конце. С клинком королевы в моей шее, я позабочусь, чтобы он отправился туда вместе со мной.

Образ, который описывает Белла, заставляет дрожь пробежать по моему позвоночнику.

— Нам нужно где-то спрятаться, — говорю я, впиваясь ногтями в ладони. — Здесь, на открытом месте, небезопасно. Кто знает, что скрывается в лесу.

Как волки.

— Куда ты предлагаешь пойти? — хрипит Белла. — Я надеялась, что валенорианцы предоставят нам убежище, но вместо… — Ей не нужно заканчивать мысль, мы и так знаем, что она имеет в виду.

Вместо этого кажется, что все против нас.

— У меня есть идея, — говорит Максин, вскакивая. — Поместье моей семьи в Мунгроуве. Моя демоница-мать даже не заметит, что вы все там. А мой отец? Ну, он практически живет в борделе через город, появляясь дома только чтобы помыться и поесть. Вы можете спрятаться в моей спальне, если хотите. Это, конечно, временное решение, до седьмого дня недели, когда боги будут сосланы в Чистилище вслед за проклятием. Так мы отомстим за семью Беллы. Мы откажемся влюбляться в этих монстров. Мы спрячемся от них, чтобы избежать их гнева. А затем позволим им гнить в их собственном величии и жестокости, пока их не изгонят. Это гениально.

Мы откажемся влюбляться.

Верно.

Я тяжело сглатываю, думая об Августине.

— Ценю твой жест, — Белла трет лицо руками и вздыхает, — но королева не остановится ни перед чем, чтобы выследить нас. Она сделает с твоей семьей то же, что Талмос сделал с моей. Единственное безопасное место было в Валенории. А теперь?

— Мы могли бы попробовать отправиться в мой дом, — вмешивается Лили. — Он заброшен. Так что худшее, что может случиться, — боги найдут нас и потащат обратно в замок.

— Твой дом заброшен, Лили? — спрашиваю я.

Лили кивает.

— Моя бабушка умерла зимой, — говорит она, выдавливая улыбку. — Моя мать умерла весной. Это все, что у меня осталось, пока я не встретила вас троих. — Она подходит к Максин и берет ее за руку. — Что бы ни случилось, у нас хотя бы есть друг у друга. Даже ты, Макси…

Что-то шуршит в листьях.

— Тсс… — говорю я, поднимая руку, чтобы всех заставить замолчать.

Я слышу их раньше, чем вижу. Четыре черные лошади галопом несутся по изгибу реки, будто огонь лижет их копыта, на них четверо солдат Армии Божеств. Их темная энергия душит лес, как густой саван, высасывая весь кислород из моих легких и заставляя меня сжиматься внутрь себя, глубоко в глубину моей души, в место, где процветает отчаяние. Дрожа, я представляю искривленные пальцы стражей, полностью лишенные кожи, или как бы выглядели их лица, если бы они сняли шлемы.

— Армия Нежити, — выдыхаю я. — Они отправили по стражу на каждую из нас.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Максин, выхватывая кинжал и кружась. — Я не вижу… — Она резко останавливается. Четыре всадника появляются из деревьев, как врайты, вырвавшиеся из Ада, их крики заглушают звездное небо и погружают лес в чернильно-черный кошмар вечной тьмы, пока это чувство отчаяния не угрожает поглотить меня целиком.

— Ну и блядь! — визжит Лили, срывая свое дырявое платье с плеч Беллы и прижимая его к груди. — Они не сопроводили нас в целости на рынок, но у них нет никаких сомнений, чтобы прийти сюда за нами после того, как дракон пронесся по городу!

— Нам нужно разделиться, — кричит Белла. — Если они поймают нас, они потащат нас обратно в замок, и мы вернемся туда, откуда начали…

В ловушку.

Лили сворачивает резко влево. Белла идет прямо. Максин бежит направо. Я тоже поворачиваю, чтобы бежать, но что-то заставляет меня остановиться. Рука на моем затылке, с толстыми венами и полупрозрачной кожей. Выпученные глаза, торчащие из-под темного плаща, который пахнет так, будто его пропитали неразбавленным ладаном. Старая карга материализуется, казалось бы, из ниоткуда и с силой толкает меня своей тростью вперед, отправляя прямо в заросли кустов, где меня пронзают новые шипы и скрывают листья.

Что… за… черт… возьми.

— Сиди смирно, — приказывает она хрипло. Я делаю, как она просит, в основном потому, что боюсь ее гораздо больше, чем тех солдат-нежити в темноте. Лошади проносятся мимо, и я слышу крик где-то вдалеке. Похоже на Максин, но трудно сказать точно. Это может быть любая из моих подруг.

— Я должна помочь… — Я поднимаюсь, но крючковатая трость обвивается вокруг моего запястья и дергает меня обратно в подлесок. Я смотрю на пожилую женщину, у которой слишком много силы для человека ее роста и комплекции. Ей следовало бы сидеть дома и вязать одеяло, а не нависать надо мной с выпученными глазами. Откуда она вообще взялась? И почему она такая командная?

— Что? — Я грызу ноготь. — Я не могу просто бросить их. Они мои подруги.

— И как именно ты намереваешься помочь своим друзьям? — каркает старая карга. — Пронзив тех стражей своими обгрызенными ногтями? — Она хватает меня за локоть и дергает вперед. — С твоими друзьями все будет в порядке. Боги приказали вернуть их в замок, а не убивать. Ты, с другой стороны… — Она оглядывает меня с ног до головы, ее взгляд падает на мои пальцы, ее рот издает цокающий звук, когда она качает головой. — Ты должна пойти со мной, сейчас.

Я киваю, хотя мой разум на грани безумия, а мое разорванное сердце грызет мой угасающий здравый смысл. Мой мозг превращается в обрывки, которые каким-то образом убеждают меня, что следовать за ней — приемлемый план. Я заставляю себя дышать медленно, пока она ведет меня через лес, будто родилась в деревьях, ее проворные шаги ведут меня прямо к кривой хижине на краю излучины реки, где меня мгновенно накрывает облако вишневых духов, от которых я начинаю сильно кашлять. Так что, скрыть свое учащенное дыхание тебе не удалось.

Стая ловцов снов трепещет на низких балках потолка, их ловушки украшены крутящейся пряжей, бусинами из сандалового дерева и высушенными веточками лаванды. На древней плите стоят причудливой формы чайники, издающие пронзительные, наполненные паром гармонии, будто никто не слушает. В центре всего этого хаоса стоит шаткий обеденный стол с множеством странных карт, украшенных еще более странными лицами.

— Дыши, девочка. — Дряхлая старуха снимает чайник с плиты и достает две керамические кружки из ближайшего скрипучего шкафа, наполняя их до краев кипящей жидкостью и жестом приглашая меня сесть. Глубоко и громко выдыхая, я разглядываю ее при тусклом свете. Ее быстрые глаза налиты кровью, а тело древнее, как древнейшие гробницы. Ее ногти и зубы бледно-белые, будто ее кератин и эмаль давно собрались и единогласно решили умереть.

— Меня зовут Трисда. — Она дарит мне кривую улыбку, обнажая мясистые десны и кривые зубы, словно ее рот — монументальное место интриг. — Пожалуйста, присаживайся.

Я остаюсь стоять. В основном потому, что слишком занята изучением стульев и стола, сделанных из костей, как и все остальное в этой маленькой мрачной хижине. Эта сцена возвращает мой здравый смысл к жизни, сотрясая сами основы моего разума, крича мне выйти наружу и встретиться лицом к лицу с тем драконом, вместо того чтобы пить чай с этой выцветшей реликвией женщины.

Трисда, кажется, читает мое выражение, когда делает глоток обжигающего чая, ее серебряные волосы ниспадают на плечи бусинами.

— Я, возможно, так выгляжу, но я не кусаюсь, — каркает она.

Да, потому что для этого тебе нужны реалистичные зубы.

— Я уже была здесь, — вспоминаю я, замечая ложку в форме кости в миске с кашей на плите. — Во снах. — Я рассматриваю ее архаичное лицо поближе. У нее нет разных глаз, как утверждала Солара о Матери Хаоса, но, возможно, история о ее разных глазах — метафорическая — один глаз видит прошлое, а другой — будущее. — Ты Мать Хаоса, не так ли? — спрашиваю я.

Пожалуйста, будь ею, — кричит мой разум в пустоту, которая дала жизнь этой хаотичной вселенной. Пожалуйста, будь той женщиной, которая приведет меня к моей сестре.

Дракон издает первобытный рев над небом, словно эхом соглашаясь, заставляя стены сотрясаться с такой силой, что занавески из пальцевых костей гремят, как колокольчики ветра.

— Я не та, кого ты ищешь, хотя знаю ее лично. — Трисда складывает руки на столе, ее загадочные глаза сверкают, когда она переворачивает свою колоду карт рубашкой вверх. — Что думаешь о моих картах судьбы, дитя? — спрашивает она меня прямо.

— О, эм… Думаю, они прекрасны. — Моя поза обмякает. Похоже, мои надежды и мечты превращаются лишь в хрупкое стекло и разбитые грезы. Если это не Мать Хаоса, то где она?

— Эта карта — моя любимая, — воркует Трисда, указывая на одну карту в частности. На иллюстрации изображена поразительная женщина в платье из тончайшего шелка, чьи волосы — гобелен из алого. — Это Богиня Шепотов, — добавляет она, наклоняясь над столом и улыбаясь. — Она была грозной богиней, такой же, как и вода, всегда несущая рябь правды в своих словах и каскад инсинуаций в заднем кармане. Она взращивала сплетни, словно разжигала огонь, пока весь город не оказывался охвачен ее секретами и ложью.

Я закатываю глаза.

— Что бы это ни значило.

— Это значит, дитя… — Трисда постукивает пальцами по столу. — Богиня Шепотов затаскивала горожан в свое логово под глубинами океана, где она пировала на их трупах.

— Значит, она сирена? — сглатываю я.

— Она была сиреной. Пока не умерла… то есть, — отвечает Трисда.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я, разглядывая карту поближе. Платье богини выглядит как часть океана, а по ее рукам звенят браслеты.

— Потому что она вернулась. — Трисда улыбается.

Я тереблю потрепанную нитку скатерти, пальцы покалывает.

— Какого хрена ты имеешь в виду, она вернулась?

Трисда откидывается на спинку стула, но перед этим берет кусочек замороженного мармелада из блюда в центре стола и отправляет его в рот.

— Ее видели в Греноре сегодня утром.

— Как это возможно? Боги не могут возвращаться из мертвых, — говорю я, подаваясь к краю стула.

Могут?

Трисда сильнее сосет свой замороженный напиток из фруктов и сахарной воды.

— Ты слышала о пророчестве, дитя?

— О каком пророчестве? — спрашиваю я. Трисда продолжает молча смотреть на меня, пока я пытаюсь вспомнить пророчество с моста. — Ладно, — сдаюсь я, уже не одобряя направление этого разговора. — Я слышала о нем вскользь.

Трисда отодвигает карты и тянется к моим рукам. Ее руки сухие, потрескавшиеся и грубые на ощупь. Когда она говорит, это нехарактерным голосом, воздушным и легким, словно она перерисовывает в уме старую сказку.

— Ворона прибудет на спинах волков, неся серебряную кровь врайтов. Во сне Мать Хаоса она откроет, начиная войну между богами, демонами и драконами…

Я вырываю руки из ее хватки, и над небом снова разносится рев.

— Какое это пророчество имеет к возвращению богини из мертвых?

Взгляд Трисды становится острым.

— Конец дней близок, дитя. Завеса между Небом и Адом падает. Боги, драконы и врайты прибывают на волне неминуемого гнева Судного дня, готовясь ко второму расчету. — Она изучает меня с такой уничтожающей интенсивностью, что я боюсь, ее пепельный взгляд прожжет дыру в моем сердце. — Ворона грядет, — добавляет она, будто это факт. — Я верю, что она уже здесь, ходит среди нас, неприметная, как тень на стене, не подозревая, кто она. Говорят, Богиня Шепотов вернулась в преддверии войны.

Между нами повисает тишина. Она проглатывает мои вопросы прежде, чем я успеваю их задать. Что, если Трисда — это Богиня Шепотов под прикрытием? Что, если она кормит меня своей ложью, чтобы набить мой разум, а потом съесть меня в своем логове под водой?

— Мне, наверное, стоит вернуться в замок, — говорю я, проглатывая то, что ощущается как осколки стекла, раздирающие пищевод. — Мои подруги, должно быть, волнуются.

— Они празднуют твой побег прямо сейчас. — Ее голос как предзнаменование, разбавленное сном, будто она изо всех сил пытается найти в себе силы заботиться о таких мелочах, как дружба и верность.

— Откуда ты знаешь? — требую я.

— Я Провидица, дитя. — Она отмахивается от меня. — Я многое знаю.

— Но…

— Ты скоро снова увидишь их, не беспокойся.

Я хочу спросить ее когда я увижу своих подруг снова и где, но что-то гораздо более тяжелое давит на мой разум, оставляя пустую пустоту в груди, где когда-то было мое сердце.

Ворона грядет…

Или, возможно, она уже здесь…

Не подозревая о том, кто она есть…

— Неся серебряную кровь врайтов, — вспоминаю я из пророчества. — Что это вообще значит? — Я сжимаю пальцы в ладони, когда отчаяние вонзается в меня, цепляясь за возможности кто… я… такая. Чудовище, возможно? Катализатор конца света? Или просто обычная девушка, подхваченная потоком бессмыслицы? Последнее было бы самым логичным.

Трисда встает. Она снимает с плиты кастрюлю с похлебкой в перчатках для духовки и ставит ее на стол между нами. Я молча смотрю, как ее пенистый пар поднимается клубами, донося до моих ноздрей нотки розмарина и тимьяна.

— Твой желудок рычит громче, чем дракон снаружи, — замечает она. — Ты должна поесть, чтобы сохранить силы.

Я смотрю на плещущуюся жидкость и гадаю, не отравлена ли она. Тем временем Трисда пододвигает ко мне пустую миску и наполняет ее похлебкой.

— Ты спрашивала о серебряной крови врайтов, — продолжает она. — Ах да, давай посмотрим… — Ее взгляд задерживается на потолке. — Когда-то был грозный король врайтов по имени король Хадзиэль Шэдоуборн, Владыка Теневых Чертогов. Он правил Адом, врайтами и всем демоническим. Он был тираном, любимым своим народом, пока не совершил нечто предосудительное. Он влюбился. Не в кого-то, а в саму королеву драконов, королеву Эбсинт из Скалдратии, которая забеременела. — Она задумчиво отпивает чай. — Дитя-врайт родилось от серебряной крови и огненной магии, рожденное от отца тьмы и матери света. Она выросла и стала известна как Королева Ворон, женщина, владевшая Ключом-Стражем во время Войны Врайтов. Она бы привела драконов к победе, если бы не выбрала любовь вместо этого, как и ее отец. — Она бормочет что-то невнятное под нос и добавляет: — И в конце концов, она встретила свою смерть.

Я закусываю нижнюю губу.

— Звучит трагично.

Трисда приподнимает редкую бровь, ее глаза впервые сверкают с нашей встречи.

— Ты бы знала все о серебряной крови, не так ли, Шэдоу?

Инстинктивно я тянусь к запястью, чтобы скрыть свою метку, но понимаю, что она уже скрыта рукавом.

— Ешь, — напоминает она мне, и ее глаза темнеют, как у енота. — Ты должна сохранить силы. Однажды тебе предстоит выбор. Присоединиться к тьме или остаться в свете. То, что ты решишь, изменит мир.

Я выплевываю суп.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Трисда наклоняется вперед.

— Ты та самая Ворона, которую они ищут, не так ли? — Ее взгляд падает на мое предплечье, будто она видит сквозь рукав.

— Я никто, кроме тени, — протестую я.

— Ты недооцениваешь силу теней, девочка. — Она мрачно смотрит на мою миску с супом, затем идет мыть свою в раковине. Кран звучит как пронзительный церковный орган, но это все же лучше, чем ее голос, когда она поет: — Из бесконечного озера она извлечет ключ возрождения и разрушения. С ним она остановит неминуемый гнев Судного дня, или королевство падет в вечную тьму.

Я стучу кулаками по столу.

— Слушай, я не знаю, что ты думаешь, что знаешь обо мне, но я пришла сюда, чтобы найти Мать Хаоса. А не чтобы меня увлекло какое-то нелепое пророчество о Судном дне. Это была ошибка.

— Твоя величайшая правда таится глубоко внутри тебя, ожидая, чтобы ее открыли. — Глаза Трисды превращаются в туманные овалы, когда она поворачивает голову в мою сторону. — Но будь осторожна, дитя, открытие Матери Хаоса сдвинет пески судьбы и времени, и из этого пророчество выйдет на свет.

— Спасибо за еду. — Мой желудок сжимается, когда я встаю и поворачиваюсь, чтобы уйти. Я могу вынести лишь определенное количество пророческих писаний, прежде чем взорвусь на куски.

Трисда возвращается к столу, упаковывает колоду карт в красивый бархатный мешочек с рюшами и застегивает его.

— Дракон ушел. Но он идет, — предупреждает она, откладывая мешочек.

— Кто идет?

— Дракон превратился в человека, — быстро объясняет она. — И в этих стенах человек представляет для тебя гораздо большую угрозу, чем дракон. Ты должна немедленно покинуть это место. — Она тянется под стол и обнажает изящный меч.

Я молча смотрю на оружие, обращая особое внимание на его красивую рукоять, обернутую черной, богатой кожей, которая почти так же великолепна, как и изящный изгиб его стали. Он невесом, но смертоносен, как жуткий шепот смерти.

— Я не боец, — хриплю я, хотя каждый атом в моем теле гудит в знак протеста.

— Что-то подсказывает мне, что это ложь, — говорит Трисда, слишком сильно наклоняя голову вправо.

— Ладно, — цежу я. — Когда-то я была бойцом, но с тех пор поклялась никогда больше не брать в руки оружие. — Мое дыхание замирает, когда оружие снова призывает меня. Трисда, должно быть, чувствует мое влечение к нему, потому что она улыбается, обходит стол и разжимает мой сжатый кулак. Затем она отгибает мои пальцы один за другим и вкладывает рукоять меча в мою ладонь. При ближайшем рассмотрении я замечаю фразу, выгравированную на клинке.

Эскути аскари мар тасунни²⁹. Что бы это ни значило.

— Ты не была брошена, как думаешь, Птичка, — говорит она, устало поглядывая на меня. — Тебя отпустили, чтобы ты взлетела.

Я в шоке смотрю на меч, огромная тяжесть ее слов скатывается с моих плеч и оседает в моих руках.

— Как ты меня только что назвала?

— Ты — Ворона, — говорит она, снова засовывая руку под стол и на этот раз доставая ножны. Она помогает надеть ножны мне на спину и добавляет: — Борьба у тебя в крови. А теперь ты должна идти, прежде чем он придет. — Она кивает в сторону двери, показывая, что разговор окончен.

— Прежде чем кто придет? — спрашиваю я, вкладывая новый меч в ножны на спине, как раз когда дверь распахивается. Визжащий порыв ветра проносится по хижине. Трисда убегает в темный угол, когда врывается захватчик, его тело настолько огромно, что оно перекрывает ветер, завывающий на нас.

Я прикрываю глаза и смотрю на него с открытым ртом. Он облачен в белые кожаные доспехи, похожий на выцветшего ангела, лишенного цвета, кроме этих задумчиво-голубых глаз и перевязи из драконьей шкуры через широкую грудь, усеянной оружием. Он кивает в мою сторону, захлопывая дверь, его голос такой же глубокий и угрожающий, как рев дракона снаружи.

— Ты. — Один слог, но слова ощущаются как миллион метеоритов, врезающихся в мое сердце.

Я? Я беспомощно смотрю на Трисду, которая не делает ни движения, чтобы вмешаться. Полагаю, единственная помощь, которую эта сумасшедшая старуха могла бы мне предложить, — это выплеснуть остатки своего теплого супа в объективно красивое лицо незваного гостя.

— Ты идешь со мной, — говорит он, пересекая комнату, его волосы — лавина льда, обрамляющая пару очень узких, очень пронзительных глаз. Я смотрю на рунные камни, загромождающие подоконники, и представляю, как Трисда использует один из них, чтобы огреть его по голове — только чтобы обнаружить, что задняя дверь приоткрыта, и она исчезла.

Эта трусливая девка.

— Мне не положено разговаривать с незнакомцами, — говорю я, обнажая новый клинок, который чувствуется правильным в моей руке, будто я отрастила еще одну конечность. — Я уже объясняла это всем мужчинам, которые так на меня смотрели, и некоторые из них, кстати, уже не живы.

— Ты часто убиваешь ничего не подозревающих мужчин после того, как соблазняешь их? — спрашивает незваный гость прямо. Трудно осознать, что всего мгновение назад он был грозным, дышащим огнем драконом с крыльями.

— Я тебя соблазняю? — спрашиваю я, сарказм капает с моего языка. Возможно, если я поцелую его, он будет настолько опьянен ядом в моем голосе, что упадет замертво. Тогда я смогла бы сказать, что убила дракона.

Незнакомец делает шаг вперед.

— Я здесь по королевскому указу моего отца, короля Сайласа Скорнборна, Разрушителя Покрова, первого из его имени, вождя Ледяного Клана и правителя Скалдратии. Ты пойдешь со мной добровольно, или заставишь меня взять тебя в заложницы?

Мои глаза сужаются, когда я сжимаю рукоять меча крепче.

— Я думала, драконы должны быть мертвы.

— Мы никогда не были мертвы. — Он прижимает кончики пальцев к векам в разочаровании, словно уже объяснял этот факт трижды. — Мы были просто перемещены.

— Значит, ты признаешь, что вы сбежали из Чистилища, — говорю я. — Как?

Он серьезно смотрит на меня. Я держу стойку. Если драконы действительно были сосланы в Чистилище, как утверждает Регент, то им пришлось бы пройти через бесцветную захолустную лачугу под названием загробная жизнь, которая находится где-то по ту сторону завесы, только чтобы вернуться невредимыми.

Невозможно.

— Это история для другого дня, — говорит он.

— Отлично. — Я легче вздыхаю. — Я пойду у тебя на поводу. Допустим, вы были перемещены, а теперь нет. Полагаю, эта теория определенно менее нелепа, чем объяснение старой карги о бессмертных нежити, восставших из могил. Ты случайно не слышал о Богине Шепотов? — Я скрещиваю руки на груди, с мечом в руке. Принц драконов медленно качает головой, не решаясь прервать зрительный контакт.

— Не очень-то ты полезен, да? — говорю я. — Можешь хотя бы быть душкой и переместиться куда-нибудь еще? Я очень стараюсь найти своих подруг, и меньше всего мне сейчас нужен какой-то драконий принц, который пришел собирать награду за мою голову.

Он делает еще один шаг вперед, его тело затмевает мое серебряным и белым затмением. Его взгляд скользит по изгибам моих бедер и груди, когда я сильнее упираюсь ногами, отказываясь доставить ему удовольствие сделать шаг назад от страха.

— Я ожидал от тебя больше… огня, — тянет он. — Но все, что я вижу, — маленькая искорка с крошечной палкой.

— Ты бы много знал о крошечных палках, не так ли? — Я замахиваюсь своим новым клинком на его горло, промахиваясь на дюймы. Он отшатывается назад, поднимая руки в знак сдачи.

— Убирайся с моего пути, — говорю я, — или я проткну тебя этой моей крошечной палкой. Несколько раз. В нескольких местах. Пока ты не истечешь кровью из всех отверстий и твой труп не ссохнется от обезвоживания.

Его глаза расширяются от веселья.

— У тебя довольно богатое воображение для питомца бога.

— Не называй меня так.

С усмешкой, играющей на его губах, он обнажает свой толстый меч, который выглядит так, будто выкован драконьим огнем и усилен кровавым железом. Он замахивается на меня, его клинок встречается с моим в смертельном танце. Металл звенит о металл, потолок вибрирует над нами, колокольчики ветра гремят в такт нашим шагам.

— Почему нет? — спрашивает он.

— Потому что я ничей питомец, — цежу я, оттесняя новоприбывшего весом моего оружия, и сила пульсирует в моих венах. Я почти забыла, каково это — держать в руках такую мощную вещь. Держать чью-то судьбу в своих руках. Я могла бы убить его сейчас, и мир бы ничего не узнал.

— Докажи. — Он роняет меч, и тот с грохотом падает на пол. — Покинь Аврору сейчас же. Покинь своего бога. Поехали со мной в Скалдратию, где драконы будут защищать тебя вечно. — Он протягивает руку в белой перчатке в знак примирения, и его глаза смягчаются до чего-то, что выглядит как… капитуляция?

— Ты хочешь защитить меня? — спрашиваю я, смеясь над абсурдностью всего этого, моя кожа блестит от пота в местах, куда не проникает свет. — Это ты называешь защитой, когда назначаешь награду за чью-то голову?

— Награда требует, чтобы тебя доставили к моему отцу живой, — уточняет незваный гость, и огонек в его глазах выдает, что он говорит правду.

— Зачем? — Я прижимаю клинок к его шее. Еще один дюйм — и я перережу его артерию. Я знаю это, и он тоже знает. Но его губы изгибаются в хитрой улыбке, будто он какой-то мазохист-маньяк. Я осторожно вытягиваю крошечную каплю золотой магии крови из его шеи, завороженно наблюдая, как она стекает по его коже. — Ты действительно думал, что я так легко поверю в твою ложь? — шепчу я ему. — Что если ты просто уронишь оружие, я с радостью отправлюсь с тобой за море? Я не дура, Принц. Я знаю, почему ты ищешь мою голову. Чтобы отправить Бога Снов обратно в Чистилище, где ему место. Но угадай что? Я не влюблена в него, так что убийство меня не принесет никакой пользы.

— Возможно, огонь внутри тебя все-таки есть. — Улыбка принца становится все шире, хотя его голос колеблется под моим клинком. — К сожалению для тебя, если ты убьешь меня сейчас, ты никогда не узнаешь настоящую причину, по которой я здесь. И эта причина не имеет ничего общего с твоим паразитическим богом.

Я держу стойку. Всего одно смертельное касание отделяет меня от того, чтобы разрезать его и пролить галлон магии крови по всей хижине ведьмы. Не то чтобы она жаловалась. Она бы разбогатела.

И в этом смысле, возможно, я пощажу его.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Его голос отрывистый и сдавленный, но огонь в его глазах не угасает.

— Драконы стремятся освободить Мать Хаоса, чтобы уничтожить богов. Ты с нами? — спрашивает он.

Все кости в моем теле превращаются в пыль, когда я отвожу меч, оставляя его шататься и тереть рукой изгиб шеи.

— Задел за живое, а? — выдыхает он, его голос — цепкий хрип, лишенный кислорода.

— Расскажи мне, что ты знаешь о Матери Хаоса, — требую я. — Или я превращу твою шею в зияющий овраг.

Он смеется надо мной.

— Согласно легенде, Вороне суждено освободить Мать Хаоса из ее каменной формы. Ты знакома с историей о Вороне?

— Нет. — Я кручу клинок и прячу его в ножны. Но это не мешает мне представлять, как я размазываю его кровь по полу.

Его глаза раздражающе ярко сверкают, словно подпитываются моим замешательством. Два удара сердца. Именно столько времени требуется ему, чтобы добраться до меня и задрать мой рукав. Именно столько времени требуется его великолепному лицу, чтобы разрушиться, будто каждый момент его жизни привел к этому. Он смотрит на метку Вороны на моем предплечье, а затем в мои глаза, глядя на меня с такой врожденной тоской, будто знал меня всю свою жизнь. Словно мы встретились на клеточном уровне, когда были звездной пылью, кружащейся в космосе, ожидая дня, когда встретимся в физической форме. Не то чтобы я верила в такие вещи, конечно.

— Уверена, Маленькая Искра? — шепчет он.

— Ты хватаешься за дым, — цежу я сквозь зубы, глядя на его хватку на моем запястье.

— Да ну? — Он отпускает меня, его голос — хриплое наслаждение, разрывающее мои нежные сердечные струны. — Потому что определенно чувствуется, что я хватаюсь за гораздо… гораздо большее.