Глава 13
Стол и стулья исчезают, и я приземляюсь прямо на задницу, взвизгнув от удара копчиком об пол. Белла морщится рядом, а Лили издает поток проклятий себе под нос, некоторые из которых адресованы моей матери. Максин помогает нам подняться на ноги, но не прежде, чем похвастаться своим умным решением вовремя отойти от стола.
Я отряхиваюсь, разворачиваюсь и ахаю при виде открывшегося зрелища. Стены бального зала переливаются калейдоскопом цветов, сменяя жемчужно-белый на морскую пену, на персиково-розовый и обратно. Атласные драпировки вздымаются и струятся, словно эфемерные морские волны, по потолку, ниспадая вокруг букетов цветов, их струящиеся складки напоминают мне облака. Они собираются у основания стеклянной башни с часами из сверкающего стекла, чья единственная стрелка застыла чуть ниже шести. Шесть. Осталось меньше шести дней до того, как Проклятие Любви вступит в силу, а боги будут изгнаны в Чистилище. Я уже чувствую, как мои тревоги тают, словно вечерний закат, размягчаясь, как масло на горизонте. Если мне удастся остаться в живых еще шесть дней, я наконец-то навсегда избавлюсь от богов.
Если, конечно, другие девушки не снимут проклятие.
Тогда, полагаю, мне конец.
Королева щелкает пальцами, и мимо нас в отточенном вальсе проплывает море людей в строгих костюмах и сверкающих платьях. Следом материализуются десятки слуг. Они вьются сквозь толпу, словно рой пчел, балансируя с подносами, полными искрящихся ликеров и жареных орехов. Я наблюдаю, как слуга останавливается перед королевой и низко кланяется, протягивая ей хрустальный кубок с ромом. Королева делает глоток, неодобрительно морщится и машет нам рукой.
— Ну, давайте. Танцуйте!
Никто не шевелится.
Она с такой силой ставит расплескивающийся кубок обратно на поднос, что бедный слуга чуть не проваливается сквозь пол. Но вместо того чтобы успокоить его или извиниться, ее прекрасные черты искажает болезненное выражение.
— Ты понимаешь, как заставить кого-то чувствовать себя любимым, не так ли? — спрашивает она. Щеки слуги вспыхивают вишнево-розовым, и он сглатывает, предположительно, потому что думает, что она обращается напрямую к нему. Разиэль и Талмос переглядываются. Августин смотрит на меня. Слуга, похоже, понимает, что она говорила со своими братьями, и убегает.
Словно желая доказать свою правоту, королева в величественном жесте привязанности берет руку Лили. Лили с радостью принимает ее жест, и пара порхает по комнате, двигаясь быстрее бабочек, кружащихся у меня в животе.
Пожалуйста, Лили…
Пожалуйста, не влюбляйся в это чудовище, усыпанное блестками.
Неохотно Талмос поворачивается к Белле, чьи карие глаза совершенно лишены эмоций. Он кладет указательный палец ей под подбородок, направляя ее взгляд вверх, чтобы встретиться с ним. Затем он наклоняется и шепчет что-то невнятное ей на ухо, отчего ее тело заметно напрягается. Рядом с ними Разиэль хватает Максин за талию и увлекает ее, не давая ей шанса возразить. Хотя она и не выглядит так, будто хочет возражать. На самом деле она, кажется, в полном восторге. Отлично. Чудесно. Они все влюбятся в своих богов, а меня убьют за неподчинение.
Вполне справедливо.
Августин появляется рядом со мной. Я на мгновение задумываюсь о том, чтобы влюбиться в него или хотя бы дать браку шанс. Но затем я вспоминаю, что это из-за него я вообще оказалась в этой ситуации… так что, думаю, я лучше умру.
— Мне уже снился этот кошмар, — бурчу я ему.
— Тот, где ты вызываешь гнев трех разных богов? — спрашивает Августин с тихим смешком. — Мне часто снится этот сон, хотя я бы не назвал его кошмаром.
— Нет. Это сон, где я застряла с тобой на танцполе, — говорю я, отталкивая его.
— Он заканчивается тем, что ты признаешься в своей непреходящей любви? — спрашивает он, отступая назад с восхитительной усмешкой, будто не может насытиться моими муками.
— Отстань, Августин, — шиплю я на него.
Он прислоняется к колонне под сенью теней, выглядя как тогда.
— И упустить возможность насладиться негодованием моих братьев и сестры? Исключено.
— Каким негодованием? О чем ты болтаешь? — спрашиваю я, направляясь в тени, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я намереваюсь наступить ему на носок сапога, но вместо этого обнаруживаю, что смотрю на него снизу вверх, понимая, что за то время, что мы не виделись, я забыла, какой он высокий. Этот мужчина — как сорняк, и я не до конца уверена, что он перестал расти. Тот, кто, кажется, решил найти все мои разбитые осколки и пробраться сквозь них.
— Честность — не лучшая политика, когда дело касается моих братьев и сестры, — говорит он так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моих ключиц. — Возможно, ты выиграла битву, но не войну. Моя сестра запомнит твою маленькую оплошность и накажет тебя за нее.
— От тебя пахнет волком, — отвечаю я с хмурым взглядом. Если честно, от него пахнет свежей сосной и дождем. Но ему не нужно этого знать.
— Тебе стоит радоваться, что ты вообще можешь что-то чувствовать, — отвечает он, и его пронзительные глаза проникают в самую глубь моей проклятой души, а его идеальные губы складываются в гримасу, которая почти похожа на беспокойство о моем благополучии. Но это не может быть правдой, потому что для этого у него должно быть сердце. А я уже решила, что его нет.
— В будущем, — добавляет он, его задумчивый взгляд устремляется за мое плечо и останавливается на чем-то позади, — я настоятельно рекомендую дождаться моего присутствия, прежде чем злить мою сестру. Известно, что она вырезает носы ради забавы.
Я представляю безносое чудовище, бредущее по замку, и от шока у меня приоткрывается рот. Но прежде чем я успеваю задать вопросы о деталях этого, мимо проносится слуга с подносом, полным фруктов на шпажках.
— Не желаешь ли кебаб? — спрашивает он, протягивая палочку с сочными фруктами. Я смотрю на яркие ананасы и манго, представляя, что если я их съем, то смогу использовать шпажку, чтобы проткнуть Августину глаз. Убью двух зайцев одним выстрелом.
— Нет, спасибо, — говорю я и снова перевожу взгляд на Августина. Как бы мне ни хотелось нанести ему какую-нибудь травму — например, воткнуть кебаб в яремную вену, — пока он единственный бог, который не угрожал меня убить. Это значит, что, как бы сильно я его ни ненавидела, мне нужно держать его рядом, пока я не пойму, как выбраться отсюда невредимой.
Слуга кланяется и исчезает в толпе, но перед этим Августин успевает схватить кебаб для себя и отправить в рот кусочек ананаса.
— Ты когда-нибудь не голоден? — спрашиваю я его из любопытства.
— Нет, — прямо отвечает он между укусами. — На самом деле, сегодня вечером ты выглядишь абсолютно восхитительно.
— Иди в…, — хмурюсь я.
— Здесь? В этом бальном зале? Заманчивое предложение, но не думаешь ли, что нам стоит сначала найти место поукромнее? — Он облизывает пальцы. Я пытаюсь выхватить у него шашлык, но он слишком быстрый. Он поднимает его над головой и тихо свистит. — Ты правда ожидаешь, что я отдам такой острый предмет, когда ты выглядишь так, будто хочешь меня убить? Насколько глупым ты меня считаешь?
Мои ноздри раздуваются, и я снова тянусь за ним.
— Я считаю тебя невероятно глупым.
Его улыбка заразительна.
— Не так быстро, — говорит он, поглядывая на палочку. — Возможно, я мог бы заинтересовать тебя сыром вместо этого? Чем-то, с чем немного сложнее убить человека? — Его тон мог бы навести любого на мысль, что он пытается быть полезным. Но я знаю эту самодовольную усмешку как свои пять пальцев. Он дразнит. — Там есть поднос. Мой личный фаворит — Пеппер Джек6.
— От Пеппер Джека у меня болит живот, — парирую я, наблюдая за ним с притворным безразличием, пока он снова откусывает сочный кусочек ананаса.
— Есть ли в этом мире что-то, что тебе нравится? — серьезно спрашивает он меня.
— Нет, — быстро отвечаю я, хотя маленькая часть меня хочет видеть его тело, покрытое ананасовым соком. Я думаю, мне бы это очень понравилось, особенно если бы у него была бумажная царапина.
Он откусывает кусочек манго, затем выбрасывает палочку в стоящую рядом мусорную корзину.
— У тебя такой солнечный характер, Ворона. Всегда такая жизнерадостная.
— Почему ты продолжаешь так меня называть? — огрызаюсь я.
— Называть как?
— Ворона.
Он вскидывает бровь.
— А, я и не заметил.
Я скрещиваю руки и надуваюсь.
— Меня зовут Шэдоу.
— Ну да, конечно.
Боги. Этот невыносимый человек даже не может запомнить мое имя. Я зажимаю переносицу и глубоко выдыхаю.
— Ты привел меня сюда только чтобы мучить? — спрашиваю я. — В смысле, не останавливайся на мне. У тебя пока отлично получается. Я чувствую себя абсолютно замученной — разумом, телом и душой. Хотя не могу не задаться вопросом, есть ли у тебя скрытый мотив, чтобы запереть меня в своем замке. В смысле, почему я? Почему не кто-то друг…
Он движется, как тень, сжимая мои воспаленные запястья, обрывая меня на полуслове.
— Ты всегда должна раздирать меня вопросами, Птичка? — спрашивает он, и его голос понижается до опасного шепота у моего уха.
— Мне бы не пришлось раздирать тебя вопросами, если бы ты отвечал с первого раза, — напоминаю я ему. Я выдергиваю запястья, но замечаю, что краснота исчезла, а кожа больше не розовая. Мои губы приоткрываются от изумления. — Ты только что меня исцелил?
Он бросает на меня многозначительный взгляд.
— Меньше беспокойся о моей магии и больше о насущных делах, например, о стратегическом искусстве держать язык за зубами.
— Я ненавижу тебя, — говорю я ему.
Его выражение лица меняется на что-то, очень похожее на… боль? Любовь? Страдание? Или, возможно, он проглотил жука? Трудно сказать, если честно.
После мгновения мучительной тишины — из-за которой я жалею, что не взяла шпажку, когда был шанс, — он наконец говорит:
— Я серьезно насчет моей сестры. Она может заточить тебя без еды и воды, отправить через Море Левиафан и сбросить в клетку с гадюками. Пока она не нанесет тебе смертельной раны, она не нарушит наш маленький договор. Ты должна быть осторожнее, когда она рядом.
К сожалению, боюсь, что мое дыхание больше не соответствует ожиданиям легких. Потому что мои следующие слова выходят хриплым шепотом.
— Какой договор?
Рот Августина открывается, словно он попал в ловушку. Он выглядит так, будто хочет объяснить, но не может.
— Говорят, сыр здесь божественный. Ты уверена, что не хочешь попробовать? — спрашивает он.
— Нет, я не хочу его пробовать, — отрезаю я.
— Ты выглядишь расстроенной, — говорит он, и суровость его взгляда заставляет весь танцпол исчезнуть, пока не остаются только я, он и наши силуэты, которые сталкиваются в горячем споре.
— Расстроена? Я? — Я прижимаю руку к своему измученному сердцу, делаю шаг назад и случайно наступаю на урну с конфетными цветами. Он ловит урну до того, как она опрокидывается, затем протягивает руку, чтобы поддержать меня. — С чего бы мне быть расстроенной? — продолжаю я, мой голос хриплый. — Это ведь не ты предал меня и запер в этом замке или что-то в этом роде. На самом деле, я обожаю быть пленницей против своей воли. Это чертовски захватывающе!
— Я не держу тебя в плену, — настаивает он, неохотно отпуская мою талию. — Ты свободна уйти в любой момент. Я просто предупреждаю, что моя сестра никогда не упускала возможности погони. Она последует за тобой до края вселенной, если потребуется.
— И кто, по-твоему, втянул меня в эту ситуацию? Ты, ты жалкая репа!
Он ошеломленно смотрит на меня.
Я закатываю глаза.
— Самое меньшее, что ты можешь сделать, — объяснить, почему ты выбрал меня! Почему не кого-то другого?
Его губы сжимаются в тонкую линию. Молчание.
— Нет? Ну, тогда пошло все к черту, — бормочу я.
Он вскидывает бровь.
— Даже не… — Я ткнула палец в его крепкую грудь, — думай об этом. Но когда я ухожу, у меня возникает чувство, что он уже подумал.
— Можно пригласить вас на танец? — Тощий мужчина в остром смокинге хватает меня за руку. Обычно я бы отмахнулась от такого ухаживания, но сейчас я в игривом настроении. Без слов я хватаю незнакомца за руку и позволяю ему вытащить меня на середину танцпола, где он наклоняет меня, кружит и притягивает ближе к своему телу. По пути я чуть не спотыкаюсь о собственные ноги дважды.
— Боже мой, вы потрясающая. Неуклюжая, но потрясающая. Как вас зовут? — задыхаясь, спрашивает он.
— Шэдоу? — отвечаю я вопросом, внезапно отвлекаясь на пару очень грозных глаз, наблюдающих за мной из теней.
— Это ненастоящее имя, — смеется незнакомец, и музыка замолкает.
— Да? А как вас зовут? — спрашиваю я, замечая Лили, кружащуюся на танцполе рядом с нами. Она икает, затем с хихиканьем сталкивается в объятия королевы.
О боже, сколько же она выпила?
— Я лорд Квиддлтон, герцог Малгрейва. Но можешь называть меня Кью, — гордо говорит мужчина, выпячивая грудь. Музыка начинается снова, на этот раз медленнее. Я окидываю Кью взглядом, замечая, что его глаза цвета сумерек на бронзовом горизонте, и в нем есть жизнерадостность, которую я хотела бы забрать себе. Но все остальное в нем скучное и заурядное, что прискорбно, потому что я была готова уехать с ним в Малгрейв, если он вытащит меня из этой передряги. Вместо этого я говорю:
— Ну, это тоже не настоящее имя, не так ли… Кью?
Кью разражается громким смехом.
— Полагаю, нет, — признается он. Он снова кружит меня, на этот раз медленнее, что дает мне возможность рассмотреть Максин и Разиэля, танцующих на другой стороне бального зала. Максин, кажется, полностью сосредоточена на том, куда поставить ногу, а Разиэль, кажется, полностью отвлечен на других женщин, кружащихся вокруг него. Хотя я едва могу понять, почему. Максин выглядит великолепно. Как бронзовый ангел, потерявший крылья и упавший с неба.
— Должен признаться, ты довольно странная для принцессы, — заключает Кью, снова наклоняя меня. — Пожалуйста, не обижайся! Это довольно освежающе. — В момент, когда я наклонена и вся кровь приливает к голове, он спрашивает: — Ты ищешь мужа?
Я выпрямляюсь.
— С чего ты взял? — К сожалению, я была так отвлечена событиями вечера, что почти забыла о всеобъемлющем брачном указе и последствиях для смертных, которые ему не подчинятся. Если королева все еще будет здесь к седьмому закату, убиты будут не только я. Незамужние люди вроде Кью тоже заплатят цену. Я сглатываю.
Кью нежно шепчет мне на ухо:
— Я надеялся… — Он выдает несколько сбивчивых мыслей, прежде чем добавить: — Конечно, мы бы не… нам не пришлось бы быть влюбленными. Это был бы просто стратегический брак для выживания. Хотя, если бы любовь появилась… ну, я бы не… я бы не расстроился, — сбивчиво бормочет он.
Та, кем я была когда-то, воспользовалась бы этой возможностью и побежала. Я бы приняла предложение лорда Квиддлтона в мгновение ока. Я бы позволила ему увезти меня в выжженные земли Малгрейва, где, по легендам, раскаленный песок горит под солнцем. Я бы спряталась в его особняке из глины — потому что я представляю, что его особняк именно из глины, — и притворялась бы счастливой. Но больше нет. Та девушка ушла.
— Уйди, — рычит Августин. Бедный лорд Квиддлтон бросает один взгляд на лицо Августина, синеет от ужаса и почти падает в обморок.
— Что ты делаешь? — протестую я с топотом, когда лорд Квиддлтон убегает. — Он был моим спутником на балу.
— Я твой спутник на балу, — говорит Августин.
— Я думала, ты сказал, что я не должна выходить за тебя. Или ты забыл об этом? — Я ухожу.
— Ты не должна выходить за меня, — говорит он, догоняя меня в несколько легких шагов. — Но ты также не выйдешь ни за кого другого.
Я разворачиваюсь к нему лицом.
— Знаешь, есть такая штука, как свобода воли. Вы, боги, вообще о ней слышали?
Он хмурится, его выражение меняется, словно я сказала что-то не то.
— Ты правда предпочла бы выйти за этого невыносимого мужчину, чем за меня?
— У герцога Малгрейва больше богатства, чем я могу себе представить, — признаю я. — И самое главное, он не запер бы меня в замке со своей психопатической сестрой.
— Ты удивишься, — фыркает Августин. — Эта семейка — сборище чудаков.
— Даже если так, по крайней мере он не врал бы о своих намерениях, — настаиваю я.
Августин сжимает пальцы по бокам.
— Я никогда тебе не лгал.
— Но и правды не сказал. А теперь, если позволишь, мне нужно смыть вкус этого разговора, напившись до бесчувствия.