Глава 6

На мне платье, сшитое из лепестков гортензии, я стою во дворе, увитом белыми глициниями, которые вьются по плющевым шпалерам. Передо мной простирается церемониальная дорожка, усыпанная жемчугом и цветами гардении, вся в прохладной тени развевающегося балдахина. Есть что-то такое в этой грации и красоте в таком месте, и в том, как их может испортить одна-единственная плесень, растущая бесконтрольно внутри.

В данном случае плесень прорастает из жениха, стоящего у алтаря, чья отступающая линия волос уступает место лысине, усыпанной волосатыми родинками. Швы его костюма и галстука отчаянно цепляются за его округлый живот, в карманах которого припрятаны различные сорта сыра и раздавленные оливки. Выглядит так, будто от него разит кислым молоком и гнилыми яблочными семечками. И все же по какой-то причине у него на голове корона. Но это не может быть правдой, если только он не пра-пра-прадед короля, а эта корона — символ его долголетия.

Но если он стоит там, а я стою здесь, это значит…

Он жених, а я невеста.

Должно быть, это лихорадочный сон. Иначе быть не может. Потому что если бы это было реальностью, кто-нибудь из гостей, сидящих передо мной, непременно протестовал бы против столь вопиющей разницы в возрасте. Так ведь?

В углу начинает играть струнный квартет, исполняя свадебный марш, привлекая внимание прихожан ко мне — невесте в конце прохода. Я сжимаю букет роз так крепко, что один из шипов впивается в мою ладонь, заставляя меня поморщиться от боли. Слуги прекращают обслуживать гостей, чтобы уставиться на меня, словно надеясь, что я уроню немного своей удачи вдоль дорожки, чтобы они могли зачерпнуть ее в ладони. Мало ли они знают, что моя удача на самом деле пропитана ядом.

Я не хочу этого.

Я совсем этого не хочу.

Я делаю два шага по проходу и останавливаюсь, сердцебиение пульсирует в ушах. Это не просто сон, это извращенный кошмар. Тот, где хранители склепов воруют короны и заставляют молодых женщин выходить за них замуж, нанимая аудиторию зрителей, готовых подыграть.

— Здесь все неправильно… — шепчу я себе под нос, когда чья-то рука мягко подталкивает меня вперед. Эта рука принадлежит женщине в серых одеждах с диадемой на капюшоне плаща.

— Ради Скалдратии, — говорит она. — Ради твоего народа. Ты должна.

Я облизываю потрескавшиеся губы, отталкиваю жрицу, расталкиваю шаферов и бегу в противоположном направлении, прочь от прохода. Прихожане ревут от негодования, возмущенные тем, что я посмела отвергнуть союз с этим сморщенным мешком с яйцами, который обосновался у алтаря, и, что еще важнее, с красивой короной на его блестящей лысине.

Когда я прорываюсь сквозь развевающиеся занавеси, чья-то рука хватает шлейф моего платья. Пальцы вцепляются в мои руки, пытаясь схватить меня. Я вырываюсь из их ледяной хватки, затем бегу вниз по склону так быстро, как только могу, мой взгляд прикован к бурлящему речному берегу, окруженному извилистыми терниями и скалистыми обрывами.

Я срываю с себя стеклянные туфли и бегу быстрее, затем срываю фату. Я бегу, пока пятки не начинают кровоточить о колючие сорняки и острые камни. Они впиваются в мою кожу, словно кричат, чтобы я замедлилась. Но я не слушаю. Пока не врезаюсь лицом в стену из стали. Прямо в грудь мужчины, который обхватывает меня руками для защиты. Мужчины, который смотрит на меня так, будто я каким-то образом принадлежу ему. Запах мужчины, который проводит слишком много времени в лесу среди сосновых иголок и углей. Лицо мужчины, который выглядит так, будто никогда не хочет потерять меня снова. Мужчины, которого я узнаю…

Августин.

Я просыпаюсь от рыбы, плавающей у моего лица.

— Фу! Какого черта? — Я выпрыгиваю из спального мешка и швыряю от себя обезглавленную, очищенную от чешуи рыбу, наблюдая, как она шлепается в лужу грязи. От хлюпанья ее мертвого тела, упавшего на лесную подстилку, содержимое моего желудка поднимается к пищеводу. Августин вздыхает с недовольством с той стороны костра, но я замечаю лишь то, что его рубашка снова на нем.

Хорошо. По моему животу разливается тепло. Облегчение — именно так должно называться это странное, чуждое ощущение. Облегчение от того, что мне не придется весь день смотреть на его точеный пресс, пока он будет хвастаться тем, что защищает меня от стаи волков, которые, похоже, не существуют.

— Я идеально ее приготовил, — говорит он, косясь на меня, а затем бросает разочарованный взгляд обратно на рыбу. — Тебя что, под камнем растили?

Я стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, хотя мои сны грозят проделать дыры в моей реальности и пролиться в этот самый разговор, пробуждая чувства, которых у меня точно нет к нему. Почему он должен преследовать меня повсюду, даже когда я сплю?

— Если уж тебе так интересно… — Я плюхаюсь на пень у костра и вздыхаю. — Меня растили в стенах теневой обители, с высокими каменными стенами, чтобы я не сбежала.

— Похоже на тюрьму, — говорит он, направляясь к ручью в поисках другой рыбы для насаживания на вертел.

— Не совсем. — Я морщусь, растирая ноющую лодыжку. — Меня растили в приюте.

— А. — Он насаживает другую рыбу на заостренную палку. — И в этом прекрасном заведении тебя не кормили рыбой, я так понимаю? — Когда он кладет свою свежую добычу над трещащим костром между нами, я не могу не заметить, что когда солнечный свет попадает в его глаза под правильным углом, они приобретают редкий оттенок червонного золота, идентичный свечению раннего утра.

— Рыбой меня кормили, — вспоминаю я с фырканьем. — Скользкой, холодной рыбой. Которую я часто выбрасывала в окно на головы ничего не подозревающих слуг. — Ухмылка играет на моих губах при этом приятном воспоминании.

— Слуг? — Он поворачивает рыбу на вертеле с интересом, и пламя потрескивает, словно маленькие кнуты. — В довольно шикарном приюте ты жила. — Он тихо свистит. — Неудивительно, что ты так и не научилась охотиться как следует, Принцесса. Теперь все встает на свои места.

Из моего горла вырывается рык. Мало ли он знает, что если бы я захотела правильно целиться из оружия, я могла бы, и с закрытыми глазами. На самом деле я неизменно занимала первые места в своем классе по оружейной подготовке, но я не собираюсь ему этого рассказывать. Мне нужно, чтобы он считал меня глупой принцессой без чувства ловкости, если я хочу застать его врасплох. Особенно если мне понадобится ударить его в спину позже, когда он не будет смотреть.

— Охота не приносит такого же удовлетворения, как видеть выражение лица человека, в которого попала летящая рыба, — замечаю я.

Он снимает обугленный кусок рыбы с палки, шлепает его на деревянную доску и пододвигает ко мне.

— Ешь, — бурчит он. — Тебе нужны силы.

— Я лучше умру с голоду, — говорю я прямо.

— Хочешь, открою тебе один маленький секрет? — спрашивает он, наклоняясь вперед, глаза сверкают.

Я качаю головой, не понимая, что он имеет в виду.

— Никогда не раскрывай свои страхи бесплатно, — отвечает он.

— О чем ты болтаешь? — смеюсь я.

— Ты не просто не любишь рыбу, — говорит он, бросая на меня лукавую маленькую улыбку, словно извиняясь за то, что собирается сделать. — Ты боишься рыбы. — Не говоря больше ни слова, он снимает рыбу с доски и кладет прямо мне на колени. Я визжу, как банши⁴, и падаю с пня.

— Видишь? Боится рыбы, — делает он невинный вывод.

— Ты шишкоголовый, недоумок! — визжу я на него. Одной рукой зажимая ноздри, другой я швыряю рыбу в лес. Затем я подхватываю первую рыбу и тоже швыряю ее в лес. Что-то рычит в кустах, а может, это рычание исходит из моего горла, когда я говорю: — До этого докатилась моя жизнь? Застрять с таким, как ты?

По-видимому, невозмутимый Августин заливает костер остатками воды из фляги.

— Ты хотя бы скажешь, куда мы направляемся? — спрашиваю я, садясь обратно на пень.

— Мы едем день на север, — открывает он.

— Не хочешь рассказать, зачем мы едем так далеко? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне нужно кое-что сделать недалеко Райверхолла.

— И ты берешь меня с собой, почему?

— Ты бы предпочла, чтобы я оставил тебя здесь?

— Нет?

— Отлично, — говорит он. — Значит, решено. Ты едешь со мной.

Он залезает в сумку и достает два яблока — одно для Аида и одно для меня.

— Для девушки, которая боится рыбы, — говорит он, вкладывая зеленое яблоко в мою ладонь. — Из тебя вышел бы ужасный пират. Возможно, тебе стоит отказаться от этой маленькой мечты.

Я закрываю глаза и с жадностью проглатываю сочное, восхитительное угощение, которое на вкус божественно. Между укусами я говорю:

— Из меня вышел бы отличный пират, если уж тебе так интересно. Но вместо того чтобы есть рыбу, я бы ела сердца мужчин. Ты был бы моей первой жертвой.

— Мое сердце слишком холодное, чтобы ты могла его съесть. — Он усмехается. — В конце концов, ты довольно привередлива.

— Скажи мне, что ты делал в Виндспайре прошлой ночью, и, возможно, я пощажу твое сердце, — предлагаю я, пока облизываю пальцы, любопытство берет надо мной верх. — Это маленький город. Я знаю всех местных, а ты к ним не относишься. — Я доедаю яблоко и бросаю огрызок в лес, прежде чем добавить: — И ты не похож на того, кто отправляется в фермерские городки ради туризма.

Что-то шуршит в кустах, но я не придаю этому значения. Мое внимание слишком сосредоточено на нем, когда он фыркает:

— Да ну? И за кого ты меня принимаешь?

Тишина падает между нами, пока я размышляю, прикусив язык.

— За того, кто торгует на черном рынке, если быть совершенно честной. Селезенками невинных, возможно? — Он разражается смехом, а я закатываю глаза. — Мои шутки довели тебя до слез? Я была вполне серьезна.

— Ты задаешь слишком много вопросов для того, у кого самой так много секретов, — говорит он.

— Секретов? — В моем голосе звучит истерика. — Как у меня вообще могут быть секреты от тебя, если ты так часто подслушиваешь мои разговоры? — Я наблюдаю за ним сквозь прищуренные глаза. — Ты подслушал мой разговор о том, чтобы стать пиратом, да? Значит, ты следил за мной там, не так ли?

— Это не моя вина, что ты так громко разговариваешь сама с собой, — указывает он, останавливаясь только для того, чтобы заметить яростный взгляд, который я бросаю в его сторону. Нужно было действительно швырнуть яблоко ему в голову. — Ладно, — добавляет он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я обещаю перестать подслушивать твои разговоры, если ты пообещаешь позволить и мне немного конфиденциальности. Мы договорились?

Почему его глаза красивее всех звезд на небе? Это так чертовски отвлекает.

— Нет, — говорю я, плотно скрещивая руки на груди. — Более того, раз уж мы заговорили о прозрачности, должна признаться, нахожу несколько удобным, что ты наткнулся на даму в беде именно в тот день, когда королева объявила, что все должны жениться или столкнуться со смертной казнью. Хочешь знать, что я думаю?

— Уверен, ты сейчас скажешь, — заключает он, опуская руки по бокам.

Рыча, я встаю и направляюсь к нему, втыкая палец в его широкую, мощную грудь.

— Я думаю, ты помогаешь мне, потому что намереваешься жениться на мне. Ты действительно верил, что теплый костер и немного еды в животе заставят меня так охотно согласиться?

В его глазах вспыхивает веселье, как раз в тот момент, когда искра вылетает из потушенного костра.

— Я похож на того, кто подчиняется богам или их нелепым законам? — Он отступает назад, руки все еще подняты в знак капитуляции, затаптывая пламя каблуком сапога.

— Нет, — признаю я. — Поэтому мне так странно, что ты не дал мне ни одного правдивого ответа о том, куда мы направляемся или почему предлагаешь взять меня с собой.

Он проводит рукой по волосам.

— Что, если я скажу тебе довериться мне?

Я закрываю глаза и думаю о том, что сказала Солара, о том, что я должна доверять этому грубому мужчине, как бы сильно я его ни ненавидела. Нет. Абсолютно нет. Я не могу этого сделать. Особенно если это связано с замужеством с ним.

— Где дорога обратно в Виндспайр? — спрашиваю я. — Я не против идти пешком.

Самодовольный ублюдок указывает налево. Аид согласным взмахом хвоста сгоняет муху.

Язычники. Оба.

Я ухожу, оставляя грязную поляну далеко позади, залитую янтарным солнечным светом и изрезанную ручьем с пресной водой, заросшим рогозом и тростником. Честно говоря, кажется, будто целый огромный океан очень страшной рыбы заполняет пространство между нами, учитывая, что я ничего не знаю об этом бесячем ублюдке, кроме того, что он таинственно согласился помочь мне. Но я не наивна. Никто ничего не делает бесплатно.

— Наслаждайся, когда тебя съедят волки, — кричит Августин.

— Я начинаю думать, что они не существуют! — бросаю я через плечо.