Ветер гнал по городу тучи пыли, хлопал ставнями, трепал ветви деревьев. Намечался дождь, поэтому случайные прохожие не задерживались на улицах, спешили в уютное тепло своих квартир.

Дом, в котором располагалась явочная квартира Ирины, находился на задворках Петербурга, вдали от главных улиц и шумных площадей. Старое двухэтажное здание с покрытыми серым мхом стенами, массивной дверью с железными накладками и тусклой медной ручкой. Окна с тёмными рамами, угрюмо смотревшие на воду канала, выглядели нежилыми.

Свет уличного фонаря жёлтой полоской ложился на мостовую. Человек, стоявший в тени, ступил на эту полоску при появлении Лисицына. Лавр отчего-то сразу решил, что перед ним Мансуров. Он знал это так ясно и так точно, что не подумал сомневаться.

При этом Лавр понимал, что прямое столкновение с Мансуровым опасно, но уйти, не узнав правды, духу не хватило. Медленно он подошёл к мосту и встал рядом. Лавр боялся, что его волнение выдаст стук сердца – так громко оно колотилось о рёбра. Какое-то время он и Мансуров, юноша с печальными глазами сенбернара, просто смотрели друг на друга.

– Кто вы? – первым нарушил странное молчание Мансуров.

Лавр представился и добавил:

– Не буду скрывать от вас, я расследую в частных интересах убийство Алексея Летаева.

– Да, припоминаю, Петрухин что-то такое рассказывал. Вы приходили к какому-то однокурснику Летаева и задавали вопросы. Он ещё всполошился и рассказал всё Петрухину, а тот мне.

– Не знаю, значит ли для вас что-то слово чести дворянина, но я не охочусь на революционеров и не работаю на охранку. По крайней мере, пока.

– И почему вы пришли в этот дом?

– Я ищу девушку, Ирину.

– Так вы ищете девушку или расследуете убийство?

– Мне кажется, эти два дела связаны. Вот её фотография.

– Значит, Ирина, – горько улыбнулся Мансуров. – Я знал её как Ольгу.

– Вы знали, кем она была?

– Догадался. Когда она исчезла, я понял, что здесь что-то не так. Она была провокатором…

– Что это значит?

– По нашей революционной терминологии, – пояснил Мансуров, – всякое лицо, доставляющее сведения о нас полиции, – это провокатор. Шпион правительства.

Мансуров замолчал, достал из кармана папиросу и спички, принялся чиркать ими, пытаясь прикурить.

– Может, вы расскажете, что знаете, это могло бы помочь моим поискам?

Закурив с пятой попытки, Мансуров отвернулся от ветра и от Лавра и тогда начал говорить.

Родился он пятнадцатого октября восемьдесят третьего года в Пензе. Отец его был титулярным советником, служил в казённой палате, мать смотрела дом. Мансуров был вторым ребёнком в семье. После окончания гимназии поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но к тому времени всё в чиновничьем мире ему опостылело. Что его ждёт? Бумагомарание без пользы и смысла, культ чина, умственно убогие люди, ещё более убогие нравственно. Тогда он перевёлся в медицинский, желая хотя бы помогать людям. И уже там стал строить свою революционную империю.

Далее последовал рассказ о его провале, который стал следствием его редкого легкомыслия и рассеянности. Он познакомился с Ольгой-Ириной на одном из собраний рабочих, она представилась работницей фабрики. Оказалось, у них совпадают интересы и вкусы, она понимала его с полуслова. Часто разговоры их сводились к несчастиям России, к деспотизму, к злоупотреблениям полиции. Зачерствевшее сердце Мансурова давно не любило, и он искал этих ощущений. А девушка ещё и была очень хороша собой.

Несмотря на влюблённость, Мансуров был осторожен. На собрания он её не брал, потому что всегда разделял личное и общественное. Однажды на встрече в парке он застал Ольгу в слезах. Та призналась, что о её связи с Мансуровым известно полиции, и они пытались завербовать девушку. Привели в участок, где с ней работал агент, показывал ей фотоснимки каких-то людей, что-то спрашивал. В какой-то момент агента отвлекли, и Ольга как-то успела увидеть папку с материалами, сверху лежал снимок одного парня, подписанный как «агент полиции из числа революционеров кружка “Студенческая доля”». Мансуров уже давно подозревал, что в их кружке есть провокатор, но пока они не предпринимали серьёзных шагов, взять их было не за что. Сейчас, выходя на новый этап, собираясь организовывать лабораторию, они сильно рисковали.

– Систематический террор, который лежал в основе стратегии народовольцев, требовал оружия. Мы же, хоть и считали себя героями, пока не могли получить доступа ко многим ресурсам. Мы собирались бить наверняка, поэтому надо было делать бомбу.

Информация о возможном провокаторе взбудоражила Мансурова. Он умолял Ольгу вспомнить его лицо, но та твердила, что узнала бы его при личной встрече, а описать словами затруднялась: глаза, нос среднего размера, никаких особых примет. Словом, лицо типическое. И вот тогда Мансуров привёл её на собрание.

– При чём здесь Летаев?

– Она узнала его. Как я сейчас понимаю, это была ложь, да?

– Очевидно. Летаев не предатель.

– Откуда знаете? Вы же не были с ним знакомы.

Лавр горько усмехнулся. Часть Летаева в нём болела и рвала грудную клетку на части.

– Чувствую. Так что вы сделали с Летаевым? Это вы его убили?

– Я? – изумился Мансуров. – В показаниях, если вы их читали, явно указано, что я не покидал квартиру, чему есть свидетель. И вообще, ничего уже не понимаю. Я был уверен, что Летаева убили свои же. Ну, агенты полиции, узнав, что его раскрыли.

– Как бы они об этом узнали?

– Следили, видели, что Ольга пришла на наше собрание. А может быть, он стал для них опасен. Не знаю…

Какое-то время они ещё молча постояли на мосту, каждый в своих мыслях.

– Выходит, Летаев не предавал нас. Выходит, жизнь за царя. Что же… Значит, всё, что грядёт, будет ради него. Ради нас всех.

По земле пополз, заклубился серый влажный туман. Небо, набрякшее грязной водой, наконец разродилось накрапывающим дождём. Ветер кружил мусор, солому, обрывки газет и объявлений.

Водяная пыльца покрыла лицо Лавра едва ощутимой плёнкой. Когда он повернул голову, Мансурова рядом уже не было. Под ногами на мокрой мостовой лежала афиша оперы Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя».