К помпезному зданию Мариинского театра один за другим подъезжали авто и экипажи с высокими гостями. Для их охраны было мобилизовано огромное количество жандармов и около двух сотен тайных агентов. Второй день в окрестностях полиция проверяла всех подозрительных лиц: власти боялись атаки революционеров во время премьеры оперы. По улицам разъезжали конные, уныло и страшно стуча подковами по камням мостовой.

Несмотря на нехорошие подозрения в адрес методов работы проекта «Волки и овцы», Лавр хотел рассказать Бескровному о Мансурове. Лично Бескровный принять его не смог, потому что следственная машина по делу о похищении девушки завертелась, и нужно было ею руководить во избежание огласки. Он прислал Жеребцова, которому Лавр изложил свои соображения.

Накануне Лисицын ещё раз прочитал протокол допроса и примерно прикинул, как Мансурову удалось заполучить алиби. Пока Петрухин спал, тот выбрался в окно, расправился с возвращающимся Летаевым и преспокойно через окно вернулся в комнату. Теперь это становилось очевидно, но доказать ввиду отсутствия улик было практически невозможно.

Лавр был зол на Бескровного, ведь тот знал об Ирине, но ничего ему не сказал. Так Лисицын быстрее бы докопался до истинной причины убийства Летаева. Сегодня после премьеры он собирался серьёзно побеседовать с Бескровным, выяснить всё, что пока не до конца понимал.

Стараясь унять дрожь, Лавр поднимался по широкой лестнице, застеленной красной дорожкой. По обе стороны от неё стояли кадки с экзотическими пахучими растениями, теснили друг друга статуи древнегреческих богов.

Блистательная публика бурлила и оживлённо обменивалась ожиданиями от спектакля. Обзор ему перекрыла нафуфыренная барышня, державшая под руку кавалера в шитом золотом камзоле и лакированных туфлях. Кто-то стукнул его по плечу. Обернувшись, Лавр с удивлением узнал Заболоцкого. Тот выглядел непривычно нарядным без формы, но в белой рубашке и с зачёсанными назад волосами.

– Лисицын, моё почтение!

Лавр отметил, как он шарит глазами, и догадался, что Заболоцкий ищет Алвиану. Значит, он точно следил за девушкой и в курсе, что они общаются.

– Алвиана Фёдоровна осталась дома, бабушке нездоровится, – с напускной небрежностью заметил Лавр и увидел, как Заболоцкий помрачнел.

– Знаете что, Лисицын… Не советую втягивать Алвиану в ваши делишки. Не знаю, что вы задумали, но я видел, как вы общались в парке. И вообще, странно, что вы в одно время оказались в Петербурге.

– Ну вы же тоже тут оказались…

Холодно кивнув Заболоцкому, Лавр быстро отыскал глазами Дрога, общавшегося с двумя пожилыми дамами в вечерних нарядах. Те слушали его рассказ и заливисто, даже слегка вызывающе, похохатывали. Завидев Лавра, приятель с заметным облегчением покинул старушек и повёл его на седьмой ряд. Усаживаясь, Лавр заметил знакомое лицо.

– Алексахен? – удивился он, узнав сына купчихи. Рядом с ним сидел приятель, Обомленский-младший, а по другую сторону – красавица-дочь Обомленского, которую мечтала сосватать для Лавра матушка.

Сын Невы Леонтьевны встал и горячо затряс руку Лавру.

– А мы же тут вот, с друзьями! На оперу… Такое событие, еле достали билеты. И, кстати, спасибо вам. Ну за маму…

– Я делал то, что был должен. Пожертвовали деньги?

Уши Алексахена покраснели, и он пообещал, что всё сделает.

– Алвиане Фёдоровне передавайте привет. Я в Гатчину пока не вернусь. Плохие воспоминания.

По тому, как он скосил глаза на зарумянившуюся под взглядом Лавра Обомленскую, тот понял, что у Алексахена теперь новая любовь. Ну что же: живые о живых.

Усевшись поудобнее, Лавр продолжил осматриваться. Царь с дочерьми сидел в генерал-губернаторской ложе, возле которой несли охрану три жандарма, а Бескровный расположился в первом ряду партера.

Опера началась. Лавр, как заворожённый, следил за подвигом русского крестьянина Ивана Сусанина, отдавшего свою жизнь ради спасения царя и Отечества.

В первом антракте Дрога с жаром обсуждал прекрасную оркестровку, виртуозное исполнение арий и особенную проникновенность исполнителей.

– Интересно, почему на сцене польская шляхта всё время танцует, а русские статичны? – пошутил Лавр, поглядывая по сторонам. Волнение его не отпускало: всё казалось, вот-вот что-то случится.

– А знаешь ли ты, Лавруша, – хохотнул Дрога, поправляя изящный шейный платок, – что в стихе о страшном суде сказано: вы в гусли-свирели играли, скакали, плясали – всё ради дьявола. Пляски – это от лукавого.

Опера продолжилась, страсти на сцене всё более накалялись, но в зале по-прежнему было спокойно.

– В буфет? – предложил Дрога во втором антракте, разминая затёкшую шею. – Всё-таки эта Армавира Жемчужная прехорошенькая, а как поёт, а?

– Всё прекрасно, только очень уж долго опера идёт.

Лавр на самом деле устал волноваться, но так как первые два акта прошли без эксцессов, он немного расслабился.

Публика покидала зал, направляясь в буфет, а Бескровный с графом Кукоцким-младшим о чём-то оживлённо общались у оркестровой ямы. К этому времени Жеребцов, очевидно, был отправлен за шампанским.

Боковым зрением Лавр заметил, как к Бескровному и Кукоцкому по проходу между рядами быстро приближался высокий мужчина в очках. Выглядел он вполне благопристойно, так что Лавр почти повернулся, чтобы идти в буфет за кофием. Между тем что-то в облике этого мужчины показалось смутно знакомым. На расстоянии трёх шагов тот вдруг остановился, отбросил театральную программу, и Лавр увидел в его руке браунинг.

– Пожар! Горим! – закричал Лавр, пытаясь привлечь внимание Бескровного.

Мужчина в очках вздрогнул, повернулся в сторону Лисицына, и тот всё понял. Это был переодетый Владимир Мансуров.

Павел Иннокентьевич тоже всё понял, схватил Кукоцкого за руку, толкнул в сторону кулис.

– Мансуров, остановитесь! – Лавр кинулся в сторону революционера, но не успел. Тот уже нажал на курок – грянул оглушительный выстрел. Бескровный закричал, инстинктивно пытаясь заслониться. Лавр увидел, что у него пробита рука. Истошно завизжали барышни позади Лавра.

Мансуров трясущейся рукой целился Бескровному в сердце, Лавр бежал, как в замедленной съёмке, крики и визги теперь неслись со всех сторон. Люди, толкаясь, пробирались между рядами к выходу. Опомнившись от неожиданности и шока, в сторону стрелявшего ломанулись жандармы.

Второй выстрел ударил Бескровного в орденский крест, а во время третьего Лавр уже наскочил на Мансурова сзади, сбивая его с ног. Они оба повалились на пол, но пуля всё-таки попала старику в бок. Павел Иннокентьевич, широко открыв рот, попятился и грузно осел на пол. Кукоцкий, бросившись к Бескровному, не успел его подхватить, испуганно присел и заорал: «Быстрее, врача!»

По серому летнему мундиру Бескровного стремительно расплывалось кровавое пятно.

– Люди, что же это делается-то!!! – заголосил со сцены маэстро во фраке и белых перчатках.

Лавр держал Мансурова, отмечая, что тот даже не вырывается. Юная Обомленская, вернувшись из буфета, истерично завизжала, закрыв лицо руками, и удачно лишилась чувств прямо на руки спешившего к Лавру Дрога.

Когда жандармы скрутили Мансурова, Лавр кинулся к Бескровному. Тот неподвижно лежал на полу, неуклюже подвернув под себя раненую руку. Тёмно-багровая лужа медленно растекалась по полу из-под его тела.

– Павел Иннокентьевич, всё будет хорошо!

– А, Лавруша… Всё кончено, да? Ну да и Бог с ним. Счастлив умереть за Россию!

* * *

Лавр сидел, словно контуженный. При падении он ударился головой о деревянное кресло и сейчас пытался прийти в себя. Зрители, толкаясь, всё спешили к выходу. Он попытался встать, но мир вокруг начал расплываться, и паркетное покрытие ушло из-под ног.

Падение в пустоту было мгновенным. Бескрайняя чернота окутала плотным одеялом. В той бездне он не чувствовал ни себя, ни окружающего мира. Всё растворилось, оставив лишь холодное спокойствие.

Внезапно в голове зашумело: тысячи голосов слились в один протяжный крик. На задворках сознания прозвучали слова «обморок» и «нашатырь». Тело затрясло, и среди пустоты что-то начало вырисовываться. Тени срослись, и Лавр увидел окно на первом этаже, старое, с облупившейся рамой. В стекле отражался тусклый свет луны. В безмолвной и враждебной темноте ночи было что-то живое. Из окна медленно вылезала фигура, окутанная мраком. Как ни силился, Лавр не смог разглядеть лица, хотя ощущал странное волнение, любопытство и страх. Он хотел закричать, но в горле застрял ком. Вместо этого он просто наблюдал, как тень, прихрамывая, покидает пределы окна и исчезает в ещё более плотной темноте.

С каждой секундой тишина становилась глубже, а образ постепенно растворялся в ночи. Лавр почувствовал, как сознание начинает возвращаться в реальность. И, набрав воздуха, вынырнул на поверхность.

– Слава Богу! – воскликнул нависший над ним Дрога. – Тебя трясло так, что я уже решил…

– Нашатырный спирт… – тихо пробормотал Лавр, – ты же знаешь, мне нельзя…

– Прости, старик, я как-то совсем… Ты шлёпнулся в обморок, в суете сунули ватку, не подумал.

– Ладно, я в порядке. Посижу чуток… Что там?

– Слава Богу, царь в безопасности. А Бескровного повезли в частную хирургическую больницу. Будем надеяться, он выживет. Сбегаю за чаем.

Лавра вдруг охватило чувство утраты: будто он потерял что-то важное, что уже никогда не сможет вернуть. Обхватив голову руками, он напряжённо думал, что могло значить увиденное.

– Вот, пей, не возражай… – велел Дрога, вернувшись через пару минут из буфета. – Твоя смелость произвела очень хорошее впечатление на всех. Там говорят…

– Да разве в этом дело? – в досаде прервал его Лавр. – Я должен был предвидеть. Они разыграли классическую провокацию. Специально распустили слухи о готовящемся покушении на императора, чтобы я передал это Бескровному. Мы ожидали, что Мансуров явится сюда, но я не подумал, что он так замаскируется. Я попросту не узнал его! И Павел Иннокентьевич пришёл сюда, надеясь, что защита сработает и мы задержим исполнителей с поличным. На самом деле их целью был Бескровный. Мансуров как-то узнал о том, что это он подослал к ним Ирину. Я же предупреждал его через Жеребцова, просил усилить охрану, но получил отказ. Бескровный находил мои страхи преувеличенными.

Между тем крики, которые должны были понемногу утихнуть, почему-то не утихали. Лавр, толкаемый вперёд нехорошим предчувствием, встал.

– Слышишь, как будто снова выстрел? – протянул он, напрягшись.

– Может, колесо у кого-то лопнуло. Там же наши царские особы моторов нагнали – негде экипажу подъехать. Пошли, сам посмотришь.

– А что с Мансуровым? – на ходу спросил Лавр.

– Я видел, как его вели к полицейскому экипажу.

У театра народ бурлил, гудел, как улей, в который сунули тлеющую палку. Лавр выхватил из общего гула слова: «убили свои же», «бежать», «туда и дорога».

Продравшись сквозь плотное кольцо людей, он увидел лежащего прямо на земле Мансурова. Изодранная рубашка, ручьи крови, доктор, суетливо перевязывающий рану, офицеры вокруг… Лавр уже всё понял. К нему подскочил красный и потный Жеребцов, оттащил в сторону:

– Эта сволочь пыталась сбежать: вырвался и кинулся к воде. В него стрелял кто-то из толпы… Наверное, сообщники.

– Уверен, он этого и хотел, – пробормотал Лавр, вырывая руку у Жеребцова и обращаясь к одному из докторов.

– Что там?

– Пуля раздробила грудную кость и вошла дальше. Боюсь, не успеем…

– Не успеем. И не узнаем. А он унесёт правду в могилу.

Игнорируя доктора, он наклонился к Мансурову. Тот был странно спокоен, хотя лицо его без единой кровинки всё говорило за себя.

– Знайте, это я убил Летаева, – громко, словно из последних сил, заявил он.

– Нет…

– Послушайте…

Теперь он говорил с трудом, слова едва прорывались сквозь его искривлённые губы. Лавру пришлось склониться над ним низко-низко.

– Не сказал вам тогда не потому, что боялся ареста. Просто не успел бы убить Бескровного. Это из-за его плана я… моя система… лишила жизни товарища. Может быть, лучшего из нас.

– Нет! Я теперь всё знаю, это не вы были.

Мансуров закашлялся, сплюнув сгусток окровавленной слизи.

– Он чистый был парень. Добрый. Я отомстить за него должен был. А теперь вот…

– Убийца вылез в окно, а когда вы открыли глаза, то решили, что он не выходил. Я думал, всё было наоборот… Не берите на себя чужую вину! Петрухин…

– Зачем жить… Ни одно свободное слово, ни одна живая мысль тут больше не водится.

Через минуту врач удостоверился в смерти Мансурова. Лавр ещё какое-то время постоял, безучастно глядя в толпу. А потом, понурив голову, побрёл к реке. Уселся на траву, прислонился к дереву и затих, глядя на облака.

* * *

Когда-то, будучи совсем юнцом, Лавр полагал, что люди всегда или добрые, или злые. Они или белые, или чёрные. Да что там юнцом, он ещё совсем недавно так думал. А теперь… Чем дальше он шагал по жизни, тем больше открывал для себя: нет людей ни совершенно белых, ни совершенно чёрных. Большинство людей серые, и истинная опытность всё больше склоняла Лавра к снисхождению. Жить и принимать серых, будучи самому в чём-то серым – это ли не высшая мудрость?

Уже стемнело, а Лавр всё так же сидел на траве. Там его и застала Алвиана, которую привёл обеспокоенный за друга Дрога.

– Может, вы его сможете вывести из ступора? Я сколько ни пробовал, не выходит. Домой идти отказывается…

– Что он говорит?

– Цитировать при даме такое не буду, но предлагает сгинуть, – грустно улыбнулся Евгений. – Я понимаю, такое потрясение, его самого чуть не убили…

На колени к Лавру забрался выпущенный Алвианой из кофра хорёк. Улёгся, скрутившись колечком, попытался согреть своим тельцем. О чём он думал? Был ли он сейчас Летаевым или просто Феликсом? Какая, в сущности, разница. Алвиана мягко тронула Лавра за плечо:

– Пойдёмте домой. Вам нужно отдохнуть.

– Зачем? Зачем всё это? Я должен был ненавидеть этого Мансурова, но я ему даже сочувствовал. Мне было жаль его, понимаете? Бескровного жаль, и его жаль. Разве это нормально?

– Вы просто хороший человек.

– Мне не место в охране государя. Сочувствующий революционерам защитник короны – каламбур. Только вам и могу такое сказать. А ещё эти бесконечные видения.

– Вы про обмороки?

– Да, вы и хорёк знаете обо мне много неприятного.

– И всё равно мы вас… ценим, – подобрала нужный глагол Алвиана. – Мы ваши друзья. Просто так.

– Спасибо, – негромко вымолвил Лавр наконец. – Пойду в нотариусы, буду бумажки писать, с ними проще. Вот только вопрос с хорьком бы решить…

– Нет, Лавр, вы только тогда живёте, когда восстанавливаете справедливость. Только так вы жить умеете, поэтому и бегаете, ловите преступников. Иначе зачахнете. А теперь давайте я вас полечу.

– И всё-таки вы ведьмарка… – устало вздохнул Лавр и только сейчас заметил Заболоцкого. Тот стоял на противоположной стороне улицы, переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти.

– Алвиана, тебя там Заболоцкий ждёт, – подал голос хорёк, тоже заметивший знакомого сыщика.

– Подождёт…

Алвиана взяла двумя руками голову Лавра и, закрыв глаза, стала медленно поворачивать её по кругу. От пальцев исходило живое пульсирующее тепло. Перед глазами всё поплыло, растворилось, смягчило краски. Стало легко, как в детстве. В этот момент он испытал редкое для него чувство гармонии и покоя, какое бывало у него только за пасхальным столом, когда собиралась вся семья, а на столе румяными боками улыбались куличи да слышался стук пасхальных яиц. И отец, улыбаясь, протягивал ему самое крепкое, небитое.

– Давай, Лаврушка, верю в тебя!