Лавр действительно направился в студенческое общежитие. Правда, теперь перед выходом он положил себе в карман кастет, а за пазуху засунул револьвер. Передвижения по столице становились для него опасны, но не довести дело до конца ему не позволял кодекс чести сыщика.

Всё было, как и сказал Летаев: никто не задержал его на входе. И комнату Летаева Лавр нашёл быстро. За окном, завешенным толстым штофом, белели в дневном солнечном свете ветки жасмина. На кровати, раскинув руки и приоткрыв рот, спал, по-видимому, студент Папардин. Лавр пытался разбудить его, тормоша за руку, но ничего не помогало. Было очевидно, что Папардин накануне хорошо гульнул: возле кровати валялась пустая бутылка, а на столе засыхали рыбьи головы и покусанная свёкла – остатки кутежа.

Не придумав ничего лучше, Лавр набрал в чашку воды и побрызгал на студента. Тот вскочил с криком «Проспал!». Вялое лицо его с низким лбом и рыжеватым пухом на щеках выражало ужас. Минут двадцать пришлось потратить на то, чтобы привести бедолагу в чувство да растолковать, по какой надобности Лисицын явился. Папардину Лавр соврал, что является заинтересованным частным лицом по делу Летаева. Якобы у него возникли новые сведения, позволяющие пролить свет на события, предшествующие смерти Алексея.

Папардин удивился, потому что считал Летаева сиротой, за которого и рубля никто не даст. Однако Лавр вовремя вспомнил о Белкиной и нагнал туману в том отношении, что школа хочет установить, что случилось с достойнейшим из учеников.

– Он был на обеспечении, обучался при условии, что вернётся в школу преподавать.

– Надо же, не знал, – пробормотал Папардин.

– Как лично вы узнали о смерти товарища?

– Так и не помню, кто новость принёс! А только общежитие гудело: убили Летаева! Я и ещё парочка наших кинулись, куда сказано было. Всё думал, ошибка. Когда мы пришли, во двор ворота уже заперли. Там был наряд полиции, чтобы никого не пускать. Народу набежало человек двадцать. Студенты университета, медики, курсистки, почтальон и пара извозчиков. Даже из профессоров кто-то был, не помню. Градоначальник, сказывают, приезжал.

– То есть лично ты его убитым не видел?

– Из наших Мухасевич только прорвался, всё хотел узнать подробности, но его шуганули то ли дубинкой, то ли палкой.

– Так ты из-за этого протесты стал писать?

Папардин заалел до корней волос.

– И это вы знаете? Ну да, мы, кто общался с Летаевым лично, потоптались у ворот, озябли и двинулись по домам. Несолоно хлебавши уходить было совестно, да и на душе смрадно. Зашли в кабак. Там, конечно, обсуждали, кто мог убить Летаева. Хороший он парень был, добрый. Помню, как-то ему яблок сушёных прислали из академии этой Свинкиной…

– Белкиной.

– Ага, точно. Так он поровну на всех наших поделил. И свои носки шерстяные мне давал надеть на свидание.

– Это очень трогательно, но давай про протест.

– А, ну тогда товарищ Летаева, Петрухин, предложил написать протест против незаконных действий полиции.

– Петрухина ты знал?

– Да видел до этого пару раз, он к Летаеву заходил. Он в медицинском учился. С ним заходил к нам ещё и такой, с глазами, как у сенбернара. Печальный щёголь. Не помню фамилию.

– Мансуров?

– Кажется…

– Итак, протест. Сколько к тому времени было выпито?

– Да уж немало, – нехотя признался Папардин. – Дважды к стойке бегали, считай, а ещё Петрухин из-под полы наливал. С собой принёс.

– Словом, вы написали протест?

– Да. Я и писал.

– И что там было?

– Примерно только могу… Ну, что тёмное царство нас угнетает, и мы полны уверенности, что дни его можно сосчитать по пальцам. Агрессивная сила, на которую опирается, как на костыль, наша власть, преступна. И мы будем противопоставлять ей такую же силу, только организованную. Сознательную силу правых, уверенных в своей правоте.

«Стреляный воробей», – подумал Лавр, поглядывая, как брови Папардина воспарили, в глазах мелькнула улыбка.

– То есть вы открыто угрожали государю?

– Да глупость же. Конечно, сказалось общее настроение, мы все были убиты новостью о смерти Летаева. Не стоило писать и о силе, и о том, что у нас есть организованная структура.

Лавр почувствовал, что теперь они подбираются к самому интересному.

– И что было дальше?

– Когда мы расходились, я уже малость протрезвел. И спросил у Петрухина, не опасно ли это. Ведь могут запросто записать в революционеры, а мы ведь только за товарища…

Петрухин пошёл проводить хмельного Папардина до общежития. Оказывается, тогда-то Петрухин и вскрылся. Сказал Папардину не волноваться, потому что организация у них и правда была. Пока не очень большая, зато активная. Выходило так, что уже много студентов, знакомых Папардину, в ней состояли. Петрухин предложил двигаться с ними дальше.

– И кто из ваших входил в кружок Петрухина?

– Не хотелось бы…

– Это ради вашего же блага. Поверьте, эти люди могут быть опасны. Кто-то из них мог убить Летаева.

– Шмырёв, Алексиевич, Дикалов… Насчёт Дикалова точно не уверен, врать не буду… – Папардин перечислил несколько фамилий, потом стал путаться. – Я тогда хотел больше узнать, но Петрухин сказал, что, пока я не с ними, всего знать мне не положено.

Вместо этого Петрухин принялся нахваливать Папардина, называя его темпераментным, инициативным, стойким. Такие люди нужны были организации, чтобы бороться с властью за свои идеалы и убеждения. Говорил он хорошо, складно. И даже довёл Папардина до комнаты, напоил чаем. Вместе они погоревали о погибшем Летаеве. Хмельной Папардин обещал обдумать его предложение.

– Чего не согласился сразу? – усмехнулся Лавр, но Папардин только поёжился:

– К революционной деятельности нужно быть готовым. И время, и силы иметь. Здоровье, в конце концов, а у меня с лёгкими проблема. На это мне Петрухин, правда, возразил, что у него, дескать, хромота с детства… Хотя разве хромота сравнится с лёгкими? Вот вы сами послушайте, как я кашляю!

Папардин прокашлялся, потом рассеянно выглянул в окно, схватился за голову и снова завопил про опоздание. При этом он метался по комнате, хватая какие-то вещи и пытаясь попеременно натянуть на себя то кальсоны, то пёструю, цыганского вида шаль, очевидно, кем-то забытую накануне.

– Тут остались хоть какие-то вещи Летаева? – скорее для проформы спросил Лисицын, но Папардин неожиданно указал ему на шкаф в стене.

– Я всё ненужное сгрёб на нижнюю полку, выбросить пока рука не поднялась. Нужное, вы уж не обессудьте, студенты растащили. Мы тут народ бедный, простой. Каждый взял что мог. Да и по правде брать там… Я вот ложку себе утащил. Хорошая ложка, почти новая. И носки те себе забрал, шерстяные, с плотной пяткой. А там только бумаги какие-то. Можете забирать, если надо. Ну я побежал, а вы дверь захлопните потом.

Всё, что сгрёб Папардин, больше напоминало бумажный хлам. Лавр стал копаться в полке, и в воздухе возник запах пыли и старья. Здесь были статьи и вырезки из газет о политических теориях. Конспекты, записки, билеты. Тонкие книжечки. Лавр перетряс их, пролистал каждую страницу. Взгляд его скользил по незнакомым именам и событиям. В самом углу ящика, под горой газет, он наткнулся на тетрадь с потрёпанными краями. Лавр осторожно вытащил её и уставился на затёртые бурые пятна на обложке. Вино? Открыв тетрадь, он принялся читать. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё более хмурым. Строки были написаны мелким почерком, там были точные даты и описания встреч, разговоров, планов членов кружка «Студенческая доля».

Засунув тетрадь в свой портфельчик, Лавр задумался. Эта неожиданная находка могла стать ключом к разгадке. Неужели Летаев был предателем? Инструментом в руках тех, кто стремился подавить идеи свободы и равенства. И опять Лавра кольнула эта чужая, непривычная мысль. Мысль о том, что борьба за идеалы может обернуться тёмной, неприглядной стороной. И предательство чаще оказывается ближе, чем кажется…