Ночью Лавр и Евгений вернулись поздно. Дрога прилично выпил, а потом потащил Лавра в знаменитый кафешантан «Вилла Роза», где бывала петербургская богема. Там играл венгерский оркестр, а после выступал хор цыган. Дрога, встретивший там несколько своих товарищей, увлечённо приставал к певичкам, танцевал, снова выпивал, а уезжал оттуда с гиканьем и требованием подать ему блюдо «купание русалки в шампанском». Но всё равно нельзя было быть до конца уверенным, что он спит беспробудным сном. Лавр сделал хорьку знак, что все разговоры лучше отложить.

Утром, когда Дрога, стеная и охая, с большим опозданием отправился на службу в канцелярию, а домоправительница ушла за покупками на рынок, Лавр устроился у окна, продолжая спорить с хорьком о мироустройстве.

– Дворянство продолжает быть господствующим классом, самым сплочённым и самым образованным.

– Вы, хапуги, сосредоточили в своих руках политическую власть и основную часть земельного фонда страны! Вот Алвиана, к примеру, представитель торгово-ремесленного населения. В отличие от дворянства и духовенства, не привилегированное. На него и только на него распространяются все налоги и повинности.

В это время на углу дома показалась сама Алвиана, к радости Лисицына, уставшего спорить с Летаевым. Как они и условились, в день после приезда девушка пришла по адресу Дрога, оставив бабушку на попечение тётки. С ней в квартиру ворвался сквозняк и щекочущий под ложечкой аромат сирени.

Сначала Алвиана долго удивлялась высоким потолкам, золотым покрывалам, рассматривала изысканную обстановку. В шёлковом изумрудном платье и соломенной шляпке порхала она по комнате, оживлённо вскрикивая, когда мимо окна проходила девушка в каком-то особенно модном летнем костюме.

– Всё-таки женщина, хоть и суфражистка, а всё равно в голове бирюльки да шелка, – пробурчал хорёк. И Лавр впервые склонен был с ним согласиться.

Наконец от эмоций перешли к фактам.

– Итак, что мы имеем по вашему, господин хорёк, убийству.

– Да погоди ты. Плесни в блюдце кофию с молочком. А то эта старая карга, домработница, налила мне в треснутую пиалу вчерашние кислые щи.

– Бедненький, – погладила хорька Алвиана. – Я тебе ватрушку принесла. Вот, держи.

– У меня лапки…

– Я тебе в мисочку накрошу.

– И кофий, кофий лейте…

Исполнив странную просьбу хорька, Лавр слегка поморщился и продолжил:

– Начнём с приказчика. Косвенных улик против него набралось в избытке, однако прямых не нашлось ни одной: орудие преступления ему не принадлежало, его топор лежал в ящике с инструментами. И вообще, топорами в лавке не торговали. Конечно, это не доказательство, ведь орудие убийства можно приобрести заранее. Но ведь мы отталкиваемся от того, что его обвиняли в убийстве по неосторожности: услышал шум, выбежал, защищал имущество. Да, в лавке пропало товаров на приличную сумму: вино, конфеты, некоторая сумма денег, но все эти похищенные вещи связать с тобой, Летаев, тоже можно лишь гипотетически. Если их украл ты, то куда дел?

– Не крал я ничего!

– Да и главный аргумент ваших товарищей – возбуждённое состояние приказчика при обнаружении трупа, которое подтверждает ряд свидетелей, ничего не стоит. Это может быть вызвано разными причинами. Мой товарищ Дрога, защищающий приказчика, в своей речи уделил этому моменту особое внимание. Разумеется, он упирал на то, что волнение его подзащитного на допросах – единственно возможная реакция честного человека, который мало того что вызвал полицию, так ещё и стал жертвой ограбления. А потом и обвиняемым.

– Да я и без того уверен, что меня убил не приказчик. Абсолютно точно знаю, что ничего у него не воровал. И в мыслях не было. Возвращался я на квартиру к Мансурову, чтобы дать ему ответ по делу о лаборатории, а потом думал там же переночевать. И конфеты с вином мне были без надобности.

До этого молчавшая Алвиана заметила:

– А мне одной кажется странным такое совпадение: волнение приказчика, ограбление магазина и тут же – убийство неподалёку… Может, это как-то связано между собой? Вор, ограбивший лавку, мог принять Летаева за свидетеля кражи и стукнуть топором.

– Да, хорошо бы побеседовать с этим приказчиком… купца Степнова, кажется. Адрес мне Дрога дал, правда, способствовать отказался. Ему нежелательно контактировать с подзащитным после суда, чтобы избежать кривотолков. Я и сам хотел бы побеседовать с ним с глазу на глаз.

– Вы сказали Степнова? – встрепенулась Алвиана. – У него же делами заведует муж моей тётки. Он у него вроде как приказчик над приказчиками…

– Алалыкин? Точно, вот, я копию протокола видел, ваш дядя был на суде, давал приказчику характеристику…

– Я сейчас же пойду и попрошу его уговорить этого приказчика на беседу. Попробуйте навестить лавку после обеда.

Лавр с благодарностью посмотрел на Алвиану и подумал, что не такая уж она и бесполезная. Да и аромат сирени более не казался ему отвратительным: напротив, успокаивал и дарил надежду.

– Ну чего усы повесил? – погладила хорька Алвиана. – Тяжело, наверное, снова оказаться в Петербурге?

Летаев вздохнул и положил мордочку на подлокотник.

– Все живут, как и жили, только меня больше нет. И не вспомнит никто… Наверное, я в Петербурге в последний раз. Что ещё сделаю и увижу напоследок? Прежде чем душа покинет тело хорька, а потом и тело Лавра. Что бы ни случилось, всё в последний раз будет.

Да… Если бы эта мысль пришла в голову Летаева ещё месяц назад, может быть, она бы ранила, а то и сразила наповал. Но она пришла как раз вовремя, когда уже ничего не было страшно. Почему? Летаев вспомнил, что когда-то Мансуров рассказывал, что в любом сражении наступает такой момент, когда человек осознаёт: выбора нет, остаётся только атаковать. И это отсутствие выбора хмелит, толкает вперёд. И уже не болит, не терзает душу ничто мирское. Ничтожный проблеск надежды мелькнул, но его тут же прогнала из сознания тоска, убаюканная мыслями. Из омута воспоминаний его вырвал голос Алвианы:

– Мерило памяти – то, что успел в жизни сделать. Чем больше людей успели погреться у огня твоего сердца, тем дольше тебя не забудут.

Хорёк горько усмехнулся бы, будь у него возможность отыграть лицом эмоции. Когда-то они, студенты первого курса Петровской лесной академии, оказались на похоронах профессора, который успел только месяц у них лекции почитать. Они его толком ни полюбить, ни даже запомнить не успели. А на похоронах кто-то сказал: после человека остаются его книги и ученики. И многие головы склонили, потому что этого профессора любили и были благодарны за науку.

Про него, Летаева, такого на похоронах не сказали. Некому было. Вчерашние друзья-товарищи оказались неразговорчивы, да и что говорить? Книг он не написал, науку не подвинул, даже подвиг совершить не успел. Каким останется он в памяти знавших его людей? Ушёл незаметно и навсегда.

Когда с кофием и отчётом Лавра было покончено, стали решать, что делать дальше. Алвиана вызвалась сама:

– Я готова помогать, дайте мне задание.

– А знаете, дам. Есть деликатное дело именно для вас. Нужно познакомиться с этими… как их там, Летаев?

– Зоей и Милочкой, они часто ходят обедать в кухмистерскую на 10-й линии Васильевского острова, – подсказал хорёк и назвал адрес заведения общепита возле Бестужевских курсов.

– Вот и чудно. Скажите девицам, что вы тут у тётки гостите, поспрашивайте, чем живёт местная прогрессивная молодёжь. Может, удастся узнать, есть ли в компании молодая особа, представляющаяся Ольгой.

– Хорошо, попробую. Только сегодня я, по просьбе бабушки, иду на фруктовый базар. Но в столовую обязательно загляну. Кстати, могу взять с собой Феликса. А то он чахнет тут…

Лавр вспомнил знаменитый фруктовый базар на площади у Преображенского собора. На развале продавали пряники, леденцы, изюм, чернослив, урюк. Всё это высилось горками, благоухая и забиваясь в нос неподготовленного к таким ароматам горожанина. Нет, отпускать с ней хорька определённо было нельзя. Если он там сбежит, найти его будет не так просто, как в Гатчине.

– Пусть дома посидит. А я пока займусь другими подозреваемыми.