Возле околицы Лавр велел извозчику остановиться, расплатился и пошёл по улице в нужный ему конец, к дому Невы Леонтьевны. Ворота ему открыл садовник Гаврила – долговязый увалень в чёрных рукавицах и рубахе с отворотами. Высоко поднятые брови придавали его лицу удивлённое выражение. А может, он и впрямь был удивлён, зачем Лавр пожаловал в дом, когда и хозяина-то «нетуть».

– А кто есть?

– Так горничная, Настасья, в доме. Повариха наша уехала. Хозяин в больнице или по похоронным делам…

– Я как раз с Настасьей и хотел переговорить.

Свет, пробивавшийся сквозь окна кухни, создавал игру теней, которые танцевали по стенам, словно бабочки. Крепкая, плотненькая, в тёмно-синем лёгком платье, с гладко убранными волосами, горничная Настасья была не по-домашнему нарядна и оживлена. Предложила Лавру чаю, усадила за стол.

Лавр, раздумывая, с чего начать беседу, сыграл на пуговицах льняного пиджака замысловатый пассаж и сел на стул красного дерева. Горничная уселась напротив и скоблила ногтем клеёнку.

– Не буду юлить, мне известно о ваших… хм… особых отношениях с хозяином.

Лавр вперил в Настасью тяжёлый взгляд. Она охнула, покраснела, потом побелела, потом долго лепетала что-то оправдательное.

– Так это правда?

– Нет, нет…

– Настасья, это Жемочкин велел вам отпроситься к матери?

– Ну… как бы…

– Вы можете быть признаны соучастницей, если не расскажете всё как есть.

– Хорошо, – поникла девушка. – Он попросил.

Лавр откинулся на спинку стула и присвистнул:

– Та-ак… Продолжайте. Как же он это мотивировал? Как он объяснил, зачем ему, чтобы вы к матушке поехали?

Последовала напряжённая пауза, после которой Настасья всё-таки решилась:

– Сказал, что Нева Леонтьевна стала шибко подозрительной. Что он с ней поговорить хочет наедине, задобрить, чтобы та дальше денежки давала. А когда я в доме, он не может… ну, вы понимаете? Мужское естество его противится со старухой кувыркаться.

– Не такая уж она была старуха. На десять лет его старше. Ей всего сорок шесть было. Вполне себе привлекательная женщина, особенно до встречи с Жемочкиным.

Тут уж Лавр разошёлся и поведал Настасье всё, что думал о происшествии с Невой Леонтьевной. Горничная снова побелела, до неё наконец дошёл весь ужас случившегося:

– Что же выходит? Он специально меня услал к матери?

– Мне видится, что так. Нужны ваши показания. Я даю вам слово дворянина, что за оказанную помощь отплачу добром. Ваше имя нигде не всплывёт.

– Да нечего рассказывать! Не виноватая я! Он же, Жемочкин, всего и попросил, чтобы я к матушке уехала да по пути эклеров в кондитерской заказала с доставкой. Абонемент закончился, а он хотел старуху подсластить. Она накануне узнала, что он снова в карты принялся играть…

– Что?

– Ой, это я так, ляпнула…

– Вам напомнить, что грозит за дачу ложных показаний?

Стеная и охая, Настасья принялась вываливать подробности, которые завсегда знают горничные. Начала, конечно, с оправдания себя.

Ею, ещё совсем юной девицей попавшей в дом Невы Леонтьевны, владело одно страстное желание: выбиться из нищеты. Стать хозяйкой в своём доме. Будучи от природы неглупой, она понимала, что ни сын Невы, ни тем более муж, стань он хоть трижды вдовцом, на ней не женятся. Однако с них можно было поиметь деньги, подарочки и некоторые поблажки.

– Я же с ним по мужской части ни-ни, только намёки да хиханьки. Мне ли не знать: поматросит да бросит. Как-то звал он меня в гостиницу, там комнаты сдают посуточно. Такой двухэтажный белый дом, знаете? Там, значит, такие просторные комнаты, зеркала, умывальники, цветы, постель всегда чистая и застеленная…

– Откуда вы знаете, раз никогда там не были?

Горничная покраснела и залепетала:

– Так говорят, говорят люди-то. А Жемочкин… Обещал денег дать, прилично. Чтобы я могла на курсах выучиться да в стенографистки пойти. Не хочу от капризов сластолюбцев зависеть, да и тряпкой махать тоже надоело.

– Так что там с картами?

– Я пыль протирала в гостиной, а хозяева разговаривали в спальне Невы. Та ему и давай выговаривать про карты. Я ещё удивилась: ни разу хозяина с картами не видала. А он у себя на работе балуется. Какой-то купец из столицы сына на лечение привёз, ну и оказалось, что это доктора старинный знакомый. И вот они там потихоньку стали в картишки-то резаться. Что-то наш приезжему задолжал, а тот возьми да и приди к Неве. Чтобы деньги стребовать. Та его послала куда подальше. Теперь-то, конечно, хозяин с купцом расплатится, а так и не знаю, как бы выкрутился.

– Не кажется вам, Настенька, что Нева Леонтьевна очень в удобное время была убита? Аккурат как Жемочкин долгов наделал… Вот что, милая, вы должны будете мне немножко подыграть. И упаси вас Бог проговориться о цели моего прихода.

– А если…

– Если Гаврила скажет, врите, что я искал сына Невы Леонтьевны. По личному вопросу. Уточнял у вас, где тот может быть. А завтра с утра отправляйтесь к матушке. Отпроситесь на пару дней.

– Так…

– Настасья. Матушка – это святое. Запомните мои слова.

И вдруг Лавр почувствовал, что изнутри рвутся какие-то чужие, не его мысли. Он попытался их приглушить, но не смог.

– Сейчас, когда в России разгорелось рабочее движение, – заявил он, – мужская и женская прислуга может примкнуть к нему. Активисты основали Союз домашней прислуги. Опубликовали свои требования в газете «Новая жизнь», почитайте! Члены этого нового профессионального союза решили даже объявить забастовку, чтобы ускорить улучшение своего положения. Так что не робейте, победа будет за нами.

Настасья как-то странно посмотрела на Лавра, неуверенно кивнула, а тот так спешил на улицу, что даже споткнулся о порожек.

«Господи, что же это такое со мной творится… Кто сейчас это всё сказал? Я ведь не знаю ни про какой Союз домашней прислуги… Спаси и сохрани!»

Вернувшись домой, Лавр сообщил матушке, что, возможно, скоро ему придётся уехать в Витебскую губернию по делам. Матушка схватилась за сердце.