Это была не вилла, а скорее дом на одну семью. Он стоял в большом тёмном саду с деревьями, такими же старыми, как сам дом. На глаз ему можно было дать лет восемьдесят. Ной и Камилла стояли перед коваными воротами. В некоторых окнах дома горел свет, в некоторых уже светились рождественские звёзды, а некоторые были окружены сверкающими гирляндами. Вдоль дорожки, ведущей к дому, стояли садовые фонари, в свете которых виднелись клумбы, укрытые на зиму еловыми ветками.

Ной нажал на кнопку звонка, под которым значилась фамилия «Симон», и замок, запирающий калитку, зажужжал. Под входным козырьком загорелась лампа, и кто-то открыл входную дверь дома. В освещённом проёме двери обозначился элегантный силуэт Герды Симон.

Она так и стояла там, пока Ной и Камилла шагали к дому, и Ной по дороге освобождал букет цветов от бумаги.

– Хорошо, что мы так быстро договорились, – приветствовала их Герда Симон. – Камилла мне рассказывала о вас, и я рада познакомиться с вами, Ной.

Они прошли к гардеробу. В холле пара дверей орехового дерева вели к комнатам первого этажа, а по широкой лестнице можно было попасть на второй этаж. Оттуда им навстречу спускалась молодая пара.

– Это Рут, подруга Отто, и Отто, мой сын.

Они поздоровались – чтобы тут же и распрощаться. Со словами:

– Мы вас покидаем, вам предстоит многое обсудить, – сын взял из гардероба два пальто и вместе с подругой ушёл.

Дом был обставлен со вкусом. Не стильной мебелью, какой можно было ожидать при взгляде снаружи. Там стояла дизайнерская мебель из девяностых годов, вещи в стиле «баухаус», кресло пятидесятых годов, несколько скромных предметов в стиле ар-деко. На стенах висело современное искусство, не большие имена, но два из этих имён Ной знал из своего окружения.

В салоне был накрыт стол: несколько закусок, нарезки, стояла одна открытая бутылка красного вина и две нераспечатанные про запас.

– Я ничего не могу готовить. Слишком нервное занятие. Я тут для нас немного заказала. Садитесь же.

Ной и Камилла сели на элегантную софу.

– В холодильнике у меня ещё есть бутылка шампанского. Я бы выпила бокал. Вы ко мне присоединитесь?

Не дожидаясь ответа, она пошла в кухню.

Камилла и Ной переглянулись. Он шепнул:

– Отто. Помнишь, у Бетти над кроватью висела картина Рубенса. А сзади был спрятан рисунок с детской подписью: «Отто». Я тебе про это рассказывал.

Камилла мягко стукнула себя ладонью в лоб и беззвучно, одними губами ответила:

– Помню!

Вскоре Герда Симон вернулась с подносом и тремя бокалами шампанского. Она раздала бокалы и села напротив своих гостей.

Они чокнулись.

Госпожа Симон набрала в лёгкие воздуха и сказала:

– А теперь я полностью в вашем распоряжении. Если вы не захотите слушать, просто остановите меня. Договорились?

Оба помедлили и кивнули.

– В одном месте мне придётся вас кое о чём спросить. – И она без долгого введения начала: – Сегодня меня вызывали в службу финансового надзора. Они познакомили меня с некоторыми бухгалтерскими проводками «Консиагоны». – Она сделала паузу. – Они мне, конечно, не сказали, откуда у них эти документы. Но об этом нетрудно догадаться. Единственный человек, имеющий к ним доступ, был архивариус Курт Штоккер. И в последнее время вы, Камилла.

Она посмотрела Камилле в глаза.

– Курт мне признавался, что в выходные, перед тем как финансовый надзор забрал всю папку с проводками «Консиагоны», договорился с вами поужинать. И на этом месте у меня к вам первый вопрос: продолжим или остановимся на этом?

Вопрос был обращён к Камилле, и она без обиняков ответила:

– Если вы хотите знать, получил ли финансовый надзор документы от Курта Штоккера и от меня, то мой ответ: да. И если вы хотите знать почему…

Герда перебила её:

– Ваши мотивы меня не интересуют. А мотивы Курта мне известны. Для меня речь идёт кое о чём другом. Но вы, пожалуйста, угощайтесь, угощайтесь.

Они оглядели импровизированный фуршет, взяли себе по тарелке и поставили их перед собой, но продолжали напряжённо вслушиваться в приятный голос Герды.

– Вы же меня видели с папками «Консиагоны», а поскольку вы тоже заглядывали в наши бухгалтерские балансы, вы знаете, что я после смерти Патрика Хаслера контролировала бухучёт компании. Мне скоро стало ясно, что круг клиентов, которых консультировали, был не такой уж безупречный, а движение расчётов с анонимными офшорными счетами, пожалуй, часто совершался, минуя налоговые органы. Но это были джентльменские правонарушения в мире экономики, в котором я ещё со времён учёбы чувствовала себя как дома, в этом не было ничего особенного. Но о том, что за некоторыми липовыми фирмами стоят только почтовые адреса, а за адресами в свою очередь мафиозные организации и наркокартели, я не подозревала, клянусь. Пат всё-таки был корректный человек. Служба финансового надзора не усматривает в моей роли сотрудницы «Консиагоны» ничего криминального, но всё равно эта роль связана со служебной тайной. Но вы смотрите на это по-другому.

Она сделала паузу и надкусила хлебную палочку «гриссини», завёрнутую в хамон.

Камилла и Ной молчали и ждали продолжения.

– Поэтому я прошу вас, позвольте мне рассказать вам историю «Консиагоны». И если вы сочтёте мою роль в ней не то чтобы простительной, но хотя бы понятной, то сохраните её при себе. Если же нет, тогда делайте из неё что хотите. Согласны?

Камилла и Ной переглянулись:

– Согласны.

– Глоток вина?

– С удовольствием.

Герда встала и налила им. Камилла заметила, как Ной при этом любовался ею, и утвердилась в своём намерении, когда станет женщиной средних лет, являть собой такое же изысканное зрелище, как Герда.

– В тысяча девятьсот девяносто четвёртом году я стала работать в фирме «Хаслер & Цаугг». Мне было двадцать три года. Тогда это была маленькая фирма, полная энергии и воли стать большой. Все сплошь молодые, и обоим партнёрам-владельцам было лишь чуть за тридцать. Хотя это было и непросто – находить клиентов, ведь предприниматели не любят, чтобы им давали советы и указания люди младше их самих. Но Петэ Цауггу всегда удавалось привлечь клиентов. Он был ловок в этом привлечении, жовиальный, подвижный, увлечённый и красивый. А Пат был тихий трудяга, организатор, менеджер. Держался корректно, дистанцированно, был женат. А Петэ был очаровательным бабником, готовым к флирту. А я? Я, курица, влюбилась в Пата. Я думала, что у меня большая, настоящая любовь. И верила, что он уйдёт от Бетти – так звали, а точнее, зовут ту, другую – и женится на мне. Но у него не было такого намерения, и он сразу предупредил меня об этом. Никогда, сказал он, никогда я её не оставлю. И никогда, ни за что она не должна узнать о нас. Поэтому я пару раз пыталась его бросить, но у меня ничего не получалось. И так… И так началась и продолжалась наша двойная жизнь.

Камилла и Ной переглянулись.

– Да-да, вы поняли правильно, – продолжала Герда Симон. – Это было странное время. Всё тайком, всё сложно. Мы никогда не могли вместе выйти на люди, где-нибудь красиво посидеть. Не дай бог, нас где-нибудь увидят вместе. В лучшем случае встречались где-нибудь в вокзальном ресторане, в провинции, где нас никто не знал. Или в дешёвом отеле в конце командировки, куда я уезжала самостоятельно, а возвращалась назад опечаленная. Это всегда должно было обходиться дёшево. Это было смешно, ведь он, в конце концов, был состоятельным, хорошо оплачиваемым руководящим работником. Но его жена вела финансы, все командировочные расходы проходили через неё. Всё было у неё на виду, каждый сантим, входящий и исходящий. …Да вы ешьте, берите закуски. Погодите, я вам сейчас соберу:

Наполняя их тарелки, она продолжала свой рассказ:

– Я снова и снова пыталась оставить Пата. Ведь я его любила. Но я ненавидела эту нашу жизнь с ним. Странная ситуация, желаю вам никогда не попадать в такое положение.

Камилла и Ной понимающе рассмеялись.

– Когда я ему сказала, что хочу с ним расстаться, он мне признался, что скоро всё будет лучше. Что он нашёл выход, способ финансировать нашу двойную жизнь. Я не спрашивала как. Сперва потому, что сама происходила из кругов, в которых всегда мужчина каким-то загадочным образом заботился о том, чтобы деньги были. А позднее, пожалуй, потому, что я не хотела этого знать.

Герда на время забыла про свою контролируемую выправку и в задумчивости поникла в кресле. Но тут же напряглась, выпрямилась, и её голос вновь зазвучал отчётливо.

– То был час рождения «Консиагоны». Он учредил эту фирму вместе с Петэ, как я узнала позднее. Он был единственный посвящённый в дело человек. Его роль состояла лишь в том, чтобы предоставить Пату капитал акций. С этого времени деньги были всегда. Сперва лишь в достаточном количестве, потом столько, что Пат смог купить мне маленькую квартиру. Гнёздышко любви, как он её называл. Оборудовал «Консиагону» так же, как «Цаугг & партнёры». Причём по-настоящему. Фиктивной она стала только потом, когда я забеременела.

Герда улыбнулась, и в приглушённом свете гостиной она вдруг на какой-то момент превратилась в ту юную женщину, какой была когда-то.

– Пат страшно радовался, но и это не было для него основанием выложить Бетти правду как есть. Но было тем убедительнее купить этот дорогой дом. Теперь мы семья, говорил он, а семье нужен дом.

Когда родился Отто, всё стало мне казаться ещё более фиктивным. Работа, командировки, ночные смены, отпуск, жизнь. А для меня и любовь.

При упоминании имени Отто Ной и Камилла переглянулись.

– Пату нравилось это имя. Его можно было читать хоть прямо, хоть задом наперёд. Я теперь состояла в штате «Консиагоны» и получала огромную зарплату. Я ездила на шикарной служебной машине, работала мало и только в бухгалтерии «Консиагоны» и в качестве личной ассистентки партнёров.

Она встала, распрямилась, упираясь обеими руками в поясницу, и потянулась.

– Прошу прощения, моя спина. Не могу долго сидеть, приходится время от времени делать маленькое упражнение.

Она продолжала говорить, при этом едва заметно разминая спину. Потом снова села.

– Для меня беременность была лучшим временем. Пат считывал у меня с губ любое желание ещё до того, как я его выскажу. За исключением одного: прекратить эту двойную жизнь. При этом она захватывала его всё больше. Он всё чаще пребывал в стрессе. Немного из-за работы, а больше всего – из-за этого метания туда-сюда. Он всё больше отдалялся от общественной жизни, из-за нашего сына он всё меньше выходных дней проводил со своей официальной супругой. Она наседала на него, из-за чего ему всё чаще приходилось играть роль жертвы, измученной партнёрами по бизнесу.

Камилла впервые перебила её рассказ вопросом:

– А любовь?

Герда задумалась.

– Любовь? Чем меньше я любила этого человека, тем меньше страдала от его долгих отсутствий.

По Камилле было видно, что ей не даёт покоя ещё один вопрос. Но Герда ответила на него раньше, чем Камилла смогла его задать:

– Видите ли, Камилла, есть разница между лояльностью и верностью. – Она улыбнулась: – Я всегда была лояльной.

Ноя интересовал другой вопрос:

– А как было с переменой названия? Когда Цаугг убрал из названия фирмы фамилию Хаслер.

– Да, таково было желание самого Пата. Тот, кто ведёт лавочку, должен делать это под своим именем. Этого, мол, требуют приличия. Он сделал это после второго инфаркта. Он надеялся, что это его немного разгрузит.

– Но потом случился третий, смертельный, – подсказала Камилла.

– Без помощи Петэ он бы умер ещё от второго. Петэ его щадил, где это было только возможно.

Она наполнила бокалы.

– Это несправедливо, что Петэ пришлось лишить себя жизни. Я намеренно сказала пришлось. Его можно было погубить разными путями. Но только не со стороны коллектива.

Камилла какое-то время растроганно молчала. Потом спросила:

– А теперь? Что теперь будет с вами? Когда «Консиагоне» пришёл конец?

Герда улыбнулась:

– «Консиагону» можно закрывать. Она обеспечивала лишь красивую мягкую прослойку.

– Но не очень чистую, – заметил Ной.

Герда кивнула:

– Это верно. Но если бы я от неё отказалась, она не стала бы чище.

Она снова встала и подлила своим гостям вина, а себе шампанского. Потом спросила, уже почти робко:

– Ну и? Каково будет ваше суждение?

Камилла посмотрела на Ноя и сказала:

– Мы будем молчать, не так ли?

Ной кивнул:

– Да, будем.

Когда Герда провожала их к двери, она попросила:

– И пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы Бетти не узнала ничего про нас двоих. Это было жизненной задачей Пата.

По дороге к трамвайной остановке Ной спросил:

– А не будет нас теперь мучить совесть?

Камилла долго не отвечала. Наконец она сказала:

– Может, у нас и не было хороших оснований губить его. Но наверняка есть какое-то основание. Только мы его не знаем.