– Теперь можешь снова одеться.

Кати стояла позади Ноя и смотрела через его правое плечо на мольберт. Он не собирался писать её обнажённой, но и не стал возражать, когда она расстегнула молнию своего комбинезона и стала позировать голой. И теперь, когда работа была завершена, она не стала одеваться.

– Просто я лучше чувствую себя так.

Ной разглядывал работу. Контуры были нечёткие, формы размытые. Теперь он широкой толстой кистью нанёс на картину сильно разведённые цинковые белила и прижал тряпкой те места, которые хотел сделать немного прозрачнее.

Это была его первая попытка так изобразить туман. На рабочем столе лежали предыдущие опыты, в которых он применял технику лессировки. Затуманивание старых работ, в первую очередь ландшафтов и натюрмортов. Обнажённую Камиллу он пока щадил, боялся её повредить.

– Я думаю, в этом что-то есть, – сказала Кати. – Затуманенные картины, но не только ландшафты. Всё, что ты пишешь, затуманить. Не думаю, что это уже было у кого-нибудь. А хорошее в этом вот что: ты абсолютно свободен в стиле, мотиве или технике. Просто в конце покрыть всё осенним туманом. Это тебе даже подписывать не надо. Туман и есть твоя подпись.

Дверь распахнулась, и вошла Камилла. Она кивнула Кати:

– Привет, Кати, – как будто её нагота была чем-то совершенно нормальным.

Кати ответила с такой же естественностью:

– Привет, Камилла. Посмотри, как хорошо вышло с этим туманом.

Ной был единственным, кто счёл необходимым объяснение:

– Кати мне немножко позировала.

Камилла посмотрела на картину на мольберте и кивнула:

– Верно, очень хорошо получилось.

Она поцеловала Ноя в щёку:

– Мне надо с тобой кое-что обсудить. – Она оглянулась на Кати. Та уже успела снова влезть в свой комбинезон.

– Да мне уже как раз надо уходить.

Когда она вышла, Камилла с улыбкой глянула на Ноя сбоку.

Он заверил:

– Только раз. Один-единственный раз.

– Да я же ничего не сказала. Мне и не полагается.

Она поцеловала его.

– Ну, что нового?

– На фирму приезжал один человек из финансового надзора. Ему требовались ещё показания некоторых сотрудников, в том числе и мои. Я ему сказала про свои подозрения, что «Консиагона», вероятно, была прежде всего детищем Пата Хаслера. Потому что в учредительской корреспонденции он был ответственным уполномоченным.

– И как он отреагировал?

– Удивился. Притом что, разумеется, уже сам давно это знал.

– И потом?

Камилла улыбнулась:

– Потом мы немного поговорили на узкоспециальные темы. И что из этого получилось, в высшей степени интересно. Ты готов?

Ной кивнул.

– Цаугг хотя и был соучредителем «Консиагоны», но активным стал только после смерти Хаслера. А все предыдущие годы именно Пат производил расчёты за фиктивные консультации и делал переводы на различные счета, главным образом в офшорные банки со строгой банковской тайной. Через швейцарские банки оплачивались лишь текущие производственные расходы. В том числе и заработные платы. Очень высокая у Пата Хаслера. И весьма заметная у Герды Симон. Какая конкретно сумма, этот тип из финансового надзора не захотел мне выдать. А Цаугг, – тут Камилла сделала театральную паузу, – Цаугг не получал зарплату.

– Да что ты! – растерянно удивился Ной.

– Может быть, тебе лучше сесть.

– Да говори уже.

Она обняла его за плечо.

– Некоторые транзакции на швейцарские банки финансовый надзор может проверить при подозрении на отмывание денег. И тут бросались в глаза переводы больших сумм на счёт, доступ к которому имела только Герда Симон.

– Герда Симон? – воскликнул Ной. – И что это означает?

– Может быть, сегодня мы это узнаем. Я ей позвонила.

– Ты ей позвонила? Для чего?

– Чтобы спросить у неё напрямую.

– И что она тебе сказала?

– Сперва она немного испугалась, но потом была очень любезна. Она пригласила нас немного перекусить. Сегодня вечером, в девятнадцать тридцать. И я согласилась.