Было ещё темно, когда Ной добрался до края леса. Свет одиночных фонарей – там, где дорога впадала в лес, – был окутан тонкой пеленой тумана.

Под прохудившейся кровлей облетающих крон стало ещё темнее. Тишину прорезал крик бодрого ночного сыча.

Шаги Ноя были едва слышны на сыром ковре опавших листьев. Он дошёл до развилки дорожек, а оттуда через перелески к своему обычному наблюдательному посту. Там всё заросло травой так, что с брючин Ноя капало ещё за несколько метров до той поленницы, за которой он обычно прятался и где теперь выложил ружьё.

И его полувысокие ботинки – последняя из новых пар, которые он надевал только один раз, а потом на всякий случай выбрасывал, – тоже промокли, и, значит, скоро он начнёт мёрзнуть.

Камилла в полусне пробормотала ему:

– Ты с ума сошёл? Среди ночи?

Он оставил ей записку: «Пришлось рано уйти. Всё по делам искусства».

Скоро она уже встанет, увидит записку и позвонит ему. А он уже переставил телефон в авиарежим. Скажет ей, что невзначай, если она спросит.

Ной не сомкнул глаз этой ночью. Если не считать того краткого засыпания после любви. Ярость держала его в состоянии бодрствования. Камилла рядом с ним тихонько спала. Её лицо, как всегда во сне, теряло свою элегантность и становилось мягким и детским. Он никогда не знал, какую из этих двух Камилл любит больше.

И когда он её так разглядывал, что-то совсем другое уводило его от чувства любви: ненависть к Цауггу. Он хотел уничтожить этого паразита. Но не просто так, как, бывает, прихлопнешь комара. Скорее так, как убиваешь муху, которая докучает тебе долго, хитро и намеренно. Убиваешь с яростью и удовольствием. А если тебе это ещё и по-княжески оплачивают, то тем более.

В какой-то момент он больше не мог выдерживать в кровати. Он встал и покатил на велосипеде к старому зданию школы. В темноте её корпус был бы едва различим, если бы из окон мастерской Кати на пятом этаже не пробивался радостный свет.

У себя в мастерской Ной не включал свет, он посветил себе смартфоном в шкаф, где были спрятаны его рюкзак и походная одежда.

Он переоделся в темноте, выскользнул из здания к велосипеду и пустился в путь.

Возможно, во все прежние разы, когда он подстерегал Цаугга, он не был достаточно полон решимости, чтобы пойти до конца. Ведь он тогда испытывал некое облегчение, когда этот тип от него уходил.

Но на этот раз его решимость была непоколебима. Он насилу мог дождаться, когда же нажмёт на спусковой крючок.

Поэтому он и лежал теперь здесь за поленницей гораздо раньше, чем надо. Нельзя было его упустить. И Ной хотел быть готовым на тот случай, если Цауггу пришло бы в голову в виде исключения изменить свой маршрут. Он был подготовлен и сосредоточен.

В прежние разы во время ожидания его то и дело одолевали сомнения. Не рискует ли он этой своей попыткой спасения любви быть застигнутым или уличённым и не потеряет ли Камиллу безвозвратно? Неужели он всерьёз хотел сделать то, что во всех отношениях противоречило его существу, всему, что он любил и во что верил? И кто гарантировал ему, что Бетти сдержит свою половину их договорённости, если он исполнит свою?

Но теперь, когда речь больше не шла о любви, когда Камилла уже снова была с ним, именно теперь его решимость стать убийцей была непоколебима.

В ночи перед этим он пытал себя о причине этого и быстро её нашёл: оборона. Он должен был уничтожить мужчину, который сам хотел уничтожить его.

Ной услышал звук шагов и увидел фигуру идущего вверх по дорожке.

Слишком медленно для Цаугга.

То был старый человек с палкой, которого Ной уже не раз видел здесь на утренней прогулке. После него уже недолго придётся ждать появления Цаугга.

Ноя знобило. Карманы его джинсов были слишком тесными, чтобы согреть в них руки. И его ветровка, купленная в секонд-хенде, была слишком тонкой и продуваемой насквозь.

Туман постепенно рассеивался, и утренние сумерки погружали всю местность в нерешительный, призрачный свет.

Появлялось всё больше прохожих. Просеменила Сузи со своей хозяйкой и, к счастью, не свернула со своей дорожки. Пробегали бегуны – то поодиночке, то попарно. Но никто из них не был в светящемся жёлтом, облегающем.

Чтобы отвлечься, Ной принялся искать художественную идею, которой можно было бы заменить триптихи. Нечто такое, что оставляло бы ему больше свободы, но чтобы его работы при этом были опознаваемы в качестве оригиналов Баха.

Он теперь непрерывно потирал руки и топал по земле ногами, почти потерявшими чувствительность.

По подлеску прошумела гуляющая группа лесного детского сада.

Туман? Может быть, на всё, что он писал, рисовал, аквареллировал, наносить слой этакого тонкого осеннего тумана? Это могло сработать…

Проехали трое на горных велосипедах. Хотя по лесным тропам ездить запрещено.

Спустя полчаса Ной сдался. Слишком много свидетелей, и слишком трясутся руки. Он упаковал ружьё, пристегнул сверху к рюкзаку спальный мешок и пошёл прочь.

Едва он ступил на лесную тропу, как его обогнало нечто тесно облегающее и светящееся.

– Ах, это вы, господин Бах. Нет, мы же на «ты», Ной. – Цаугг перешёл на шаг. – Коротаешь ночь в лесу? Ради художественного вдохновения? – Цаугг сказал это, смеясь.

Ной в ответ пробормотал что-то, чего и сам не понял.

Цаугг продолжал говорить. Не запыхавшись, Ной это отметил, настолько тот был в хорошей форме.

– А я здесь бегаю каждое утро по одному и тому же маршруту. Приходится в моём возрасте. – Он снова засмеялся. – Но сегодня я сделал исключение и начал сверху. Сперва проехал на такси выше границы тумана, а потом вонзился в этот туман.

Ной только кивнул. Цаугг этого не заметил. Он принадлежал к тем людям, которые не интересуются ответами.

– А что поделывает твоё искусство? По-прежнему пишешь по три красавицы зараз? – Он не дал Ною времени на ответ. – Или тебе это больше не нужно? Как я слышал, ты её себе вернул. Но не совсем. Она теперь немножко принадлежит и мне. В рабочее время, по крайней мере.

Ной не ответил на это ничем, кроме взгляда, исполненного ненависти.

– Мне надо бежать, а то пульс замедлится. Пока-пока.

Цаугг побежал вперёд и вскоре скрылся из виду.

Вечером после работы Камилла спросила:

– Куда это ты сегодня уходил в такую рань?

– Искал вдохновения у осеннего тумана.