Первый осенний туман этого года, как тюлевый занавес, прикрывал фронтон школьного здания восьмилетки. Перекладины турника и брусьев блестели от влаги, падающие с них капли проделали внизу в песке правильные цепочки тёмных дырочек. И оливково-зелёный чехол спального мешка поверх рюкзака Ноя был покрыт тонкой плёнкой влаги.

Было около девяти часов, но день ещё не наступил, часы ещё были установлены на летнее время. Некоторые из окон уже светились. Окна над мастерской Ноя стояли тёмными, там были опущены рольставни, Кати ещё не вернулась из Греции.

Он поднялся по широкой лестнице, держась за перила, на которых были равномерно прибиты металлические шарики, чтобы школьники не съезжали по перилам вниз.

В его мастерской всё ещё пахло клеем, которым он закреплял на фанерной плите по три картины, создавая из них прочные триптихи.

Он расстегнул застёжку правого ремня рюкзака, левый ремень снял с плеча и поставил рюкзак у стенного шкафа. Самого глубокого, который он использовал в качестве чулана.

Он принялся освобождать его: два рулона холста, пара ведёрок грунтовки, подрамники, сложенный мольберт, два ещё не надёванных халата, три складных стула из пластика и несколько больших пакетов из супермаркета, набитых всевозможными материалами.

Когда шкаф опустел, он взял рюкзак с ружьём, чтобы выложить его, как вдруг дверь распахнулась и ворвалась Кати.

– Надеюсь, я помешала?

– Да. – Ной задвинул рюкзак поглубже, к задней стене.

Кати очутилась рядом с ним, когда он ещё не успел загородить рюкзак рулонами холста.

– Ага, никаких походов на зиму не планируется, – констатировала она.

– А ты как? Сыта по горло своей Грецией?

– Нет. Скорее греками.

Только теперь он заметил у неё в руке бутылку. Она протянула её ему:

– Это тебе. Узо. Анисовый ликёр. Помогает от любовной тоски.

– Любовная тоска? А что это такое?

– Только не говори, что она к тебе вернулась.

– Она вернулась.

– Где у тебя стаканы? Узо годится и для того, чтобы достойно отпраздновать это.

Ной достал два простых стакана из шкафа возле раковины и, чтобы освободить место на столе, отодвинул несколько триптихов с Камиллой.

Кати посмотрела на картины:

– Но лейтмотив всё ещё прежний.

– Эти картины возникли из отчаяния, а теперь они стали моей самой большой надеждой.

Он открутил винтовую крышку бутылки и налил в стаканы ликёра на два пальца. Потом открыл кран, подождал, когда польётся уже совсем ледяная вода и пополнил стаканы ещё на два пальца. Содержимое приобрело молочно-матовый цвет.

– Я продал два таких триптиха, за четырнадцать тысяч каждый. И Бернард Химмель думает, что «Gebert & Lüthi» могут ими заинтересоваться. Мол, теперь у моих картин есть история. И что в них опознаётся рука Баха.

– И этим ты завоевал назад свою люксовую бабу?

– Нет, в этом я не зависим от картин.

– А её любовник?

– Бывший.

– Но ведь это он профинансировал её вступление в фирму.

– Эта фирма обанкротилась.

– Быстро, однако.

– Она была уже почти банкротом, когда Камилла в неё вошла. Только Камилла этого не заметила.

– Значит, подруга подставила её.

Ной скривился от горечи и кивнул:

– Но Камилла смотрит на это иначе.

– И как же она на это смотрит?

– Лиз просто не умеет обращаться с деньгами.

– И с чего теперь Камилла живёт, если не с тебя?

– Она снова нашла работу в финансовом отделе.

– У кого?

– В какой-то экономической конторе.

Они чокнулись:

– Вовеки!

Ной закрыл глаза, пробуя вкус и аромат аниса, и на мгновение ощутил себя в беззаботных днях в Микенах.

– В любом случае я желаю тебе от всего сердца счастья в вашем втором будущем.

Ной скептически оглядел Кати:

– Кажется, ты в него не веришь.

Она улыбнулась немного печально:

– Не только в ваше. Будущее в общем и целом дрянь.

Ной мечтательно поднёс стакан к носу:

– Для нас оно сделает исключение.

– А если нет? – спросила Кати.

– На этот случай у меня есть план Б.