«Арвенштюбли[4]» был основан в шестидесятые годы поваром, который больше двадцати лет проработал в одном отеле в Энгадине и накопил на то, чтобы однажды открыть ресторан в родном городе. Он назвал его «Арвенштюбли», и название прилипло к нему как аромат кедровой древесины, которой по его заказу одна слесарная мастерская из Граубюндена обшила и оборудовала ресторан. А кроме этого, в ресторане, который потом переходил из рук в руки, больше ничего граубюнденского не осталось.

Теперь он немного утих и с годами стал классическим итальянским рестораном. Бернард Химмель часто обедал там на неделе и ел одно и то же: холодную закуску-ассорти, инсалата капрезе, спагетти вонголе или аль-арраббиата, вителло тоннато или пикката миланезе. В этот вечер они обедали с Ноем, это был их журфикс, по четвергам.

– Четырнадцать тысяч, конечно, супер, но на шестьдесят процентов меньше было бы лучше, потому что официально и через галерею. – Он улыбнулся: – С точки зрения маркетинга. Макс Штайнер стал бы этим хвастаться, об этом пошла бы молва. А так ни одна свинья не узнает, что ты поднял, учитывая и те две маленькие работы – сколько? Тысяч двадцать?

Бернард вошёл в раж, говоря это. Он отделил вилкой кусочек моцареллы и гневно сунул его в рот вместе с маслянистым ломтиком томата и листиком базилика.

Ной ничего не ответил. Проглотив моцареллу, его друг ворчливо добавил:

– Упущенный шанс.

Пожав плечами, Ной ответил:

– Краткое содержание всей моей жизненной истории.

Бернард ел своё инсалата капрезе, а Ной свои сердечки артишока.

– Чтобы заманить назад Камиллу, двадцати не хватит.

– Она переехала к своей подруге Лиз.

– А я думал, у неё кто-то новый?

– Я тоже так думал. Но это явно всё-таки не совсем так.

– И есть надежда?

Ной отложил приборы на пустую тарелку, развёл руками и снова их свёл.

– Это значит лишь, что она не уверена. Не в своём решении, а лишь в том, что касается его персоны.

Кельнер убрал пустые тарелки.

– Спасибо, Альберто, – сказал Бернард. И к Ною: – А ты бы бросил искусство, если бы смог этим вернуть её?

Ной не раздумывал:

– Полностью. Думаю, я отдал бы всё.

– Значит, и себя.

Ной кивнул.

– Эти всегда самые привлекательные, те, кто себя отдаёт.

Кельнер принёс обоим по маленькой порции пасты пенне арраббиата.

– А что бы сделал ты?

Бернард ответил, жуя:

– Боролся бы.

Ной хохотнул:

– Как рыцарь? Дрался бы на дуэли? Хочешь быть моим секундантом?

– Или наоборот: сдаться. Самоустраниться. Начать какую-нибудь интрижку. Что-нибудь такое. Но сделать хоть что-нибудь. А не это «ни то ни сё», это тебя погубит.

Они ели молча.

В ресторане было двадцать столиков, за каждым по двое или по четверо посетителей. Многие говорили с официантами по-итальянски, даже если знали всего пару фраз.

Оба окна на улицу были открыты, и это придавало «Арвенштюбли» что-то по-летнему итальянское.

– Давай теперь забудем про Камиллу.

– Я постоянно пытаюсь это сделать.

– Допустим, тебе это удалось. И теперь? – Он отодвинул в сторону свою опустевшую тарелку. – Опцию «бросить искусство» мы сейчас исключаем. Ты художник, я знаю. Иначе бы мы не дружили. Теперь ты должен вынырнуть на сцене искусства, попытаться попасть в групповую выставку, найти кого-нибудь, кто тебе посодействует. Не Штайнера, кого-нибудь молодого.

Кельнер наполнил их бокалы и унёс тарелки.

– А теперь реалистичный вариант, – сказал Ной: – Я ищу себе работу и становлюсь художником-любителем.

– Какую ещё работу?

– Которой я обучался. Работу графика.

– А бывает ещё такая работа?

– Ну, тогда дизайнером.

Бернард рассмеялся так громко, что за соседними столиками смолкли. Он поднял свой бокал и прошептал:

– За дизайн Ноя Баха.