С перекладин на бывшем школьном дворе свисали лампионы и воздушные змеи, из репродуктора доносилось громкое техно. Молодые мужчины и женщины небольшими группами стояли с пластиковыми стаканами или бутылками в руках. Ной знал многих из них: художники, которые владели местными мастерскими, почти все были здесь, и ещё множество людей, которых он раньше не видел.

Тут он вспомнил, что получил от Альдо приглашение на тридцатое и не ответил ему. Хотел подняться к себе, но ему не удалось уйти незамеченным, его поймала Кати и всучила ему пиво.

Она была скульптором, работала с глиной. У неё получались существа, в которых сливались черты людей, животных и растений. Они всегда нравились Ною. Как и их создательница, которая тоже казалась ему словно вылепленной из щедрого куска мягкой глины. Мастерская Кати располагалась прямо над ним, и до него доходило многое из её волнений и переменчивой любовной жизни. И однажды, когда Камилла с Лиз были неделю на Майорке, он чуть было не стал частью этой её жизни. Этот эпизод остался одной из немногих его тайн, которые он хранил от неё.

Дело шло уже к полуночи, громкость музыки немного уменьшили, принимая в расчёт окружающих жителей, и голоса автоматически тоже стали тише. От гриля доносился аромат забытых колбасок, и убывающая луна висела над маленьким летним празднеством как подвешенный искусственный лампион.

Ной сидел с Кати у песочницы, на скамье с напылённым граффити. Она только что выудила две очередные бутылки пива из красного пластикового чана со слипшимися кусочками льда и одну из них протянула ему. Ной уже был немного пьян после вечера с Бернардом Химмелем и теперь достиг такой стадии, в которой уже не имело значения, бутылкой больше или меньше.

В их разговоре возникла пауза. Не потому, что им не о чем было говорить или они хотели что-то сказать, но не знали как. Просто возникла тишина, какая устанавливается между двумя людьми в состоянии гармонии.

Пока Ной удивлялся, как между ними могло установиться такое доверительное молчание, Кати сказала:

– Идём.

И Ной подчинился.