– Пат не был религиозным, но вот это его привлекало. Триптих со святым Ильдефонсо Рубенса. Эту репродукцию он повесил когда-то над супружеской кроватью своих дедушки и бабушки, а позднее над кроватью родителей. Представь себе: мадонна, голенькие ангелы, элегантные короли, благоговейные пастухи – и все глядят, как в семье производятся дети. Меня это представление всегда смущало, но в глазах Пата эта картина должна была обеспечить плодовитость. У него было четверо сестёр и братьев. А сами мы так и остались бездетными.

Она стояла в задумчивости перед старомодной супружеской кроватью с покрывалом в поперечную полоску и разглядывала слегка поблекшую с одной стороны репродукцию алтарного триптиха.

– Так, – приказала она себе, – теперь Рубенс будет снят, и его заменит другой триптих. Тебе придётся немного отодвинуть кровать от стены, чтобы подобраться туда.

Когда Ной сделал то, что она хотела, кот Феликс вскочил на кровать, выгнул спину и зашипел.

– Да он у тебя её не отнимет, – простонала Бетти, – глупое ты животное.

Ной снял триптих со стены и положил его на кровать лицом вниз.

Под шплинтом, который прижимал картон репродукции к раме, торчал почтовый конверт.

– А это ещё что? – удивилась Бетти.

Ной протянул ей конверт, она его открыла.

Там был детский рисунок. Гора, похожая на горб верблюда. На левой стороне стоял снеговик, косо, на склоне горы. На правой стороне, тоже косо, дерево с круглой кроной, размером с голову снеговика.

На горе было нацарапано слово «висна».

Бетти растерянно пожала плечами:

– Может, весна?

Она перевернула рисунок. На обратной стороне стояла надпись, сделанная детской рукой: «Отто». А рядом уже взрослая приписка: «Февр. 2003».

Бетти удивлённо смотрела на Ноя.

– Это почерк Пата. Но Отто? Кто это, я не знаю. Пат находил с детьми общий язык, он любил детей, и дети его любили.

Она положила рисунок на кровать, Ною показалось, что она сейчас заплачет. Но она сказала без выражения:

– Тогда, значит, эта картина действительно была выражением желания Пата иметь детей.

Она подобралась:

– Теперь уже повесь, пожалуйста, Камиллу.

Ной приставил первую часть триптиха к стене, а Бетти подсказывала ему по высоте, какая ей подходила. Ной пометил место и отмерил середину кровати. Потом прибил к стене первый рисунок четырьмя гвоздями. Без рамы. Ной всё-таки сумел убедить Бетти, что рамы убивают картины.

Теперь он держал вторую часть, на дистанции в тридцать сантиметров.

– Нет, надо ближе. Так, чтобы они почти соприкасались. Иначе это не триптих, – протестовала Бетти. Он послушался.

Когда он вывесил и третью картину с правильным интервалом и принялся задвигать кровать на место, Феликс поднялся, зафыркал и снова выгнулся. А всё это время не двигался с места.

Бетти села на одно из двух кресел, которые стояли у стены напротив кровати. Вероятно, они служили паре местом, куда можно было сбросить одежду на ночь.

– Присядь же на минутку, – она указала на свободное кресло.

Ной сел. Они разглядывали триптих над супружеским ложем, на котором свернулся калачиком кот.

Ной ждал, что она что-нибудь скажет о картинах. Но она сказала:

– Двадцать один год я спала в этой комнате. Двадцать один год! Я подсчитала: если вычесть отпуска и короткие отъезды, получится больше семи тысяч дней, а если в среднем спишь восемь часов, то получится больше пятидесяти шести тысяч часов! Если бы я сказала себе, когда мы покупали эту квартиру и эту кровать: здесь ты проведёшь пятьдесят шесть тысяч часов твоей жизни, я не знаю, как бы я на это среагировала. Пока смерть не разлучит вас, ты будешь проводить свои ночи в этой кровати и в этой комнате – это звучит всё-таки не так, как пятьдесят шесть тысяч часов.

Оба задумались над этим.

– И всё-таки это не показалось тебе таким долгим. Иначе бы ты не тосковала по нему так.

Порыв ветра надул штору перед открытым окном, липы на заднем дворе зашумели листьями.

Бетти хотела подняться из кресла.

– Сиди, я закрою. – Ной закрыл окно, шум теперь слышался лишь приглушённо.

– Спасибо. Я не знаю, верно ли это. Тоска – это ведь ощущение утраты. Но ведь его не испытываешь, когда утраченное ещё здесь.

Ной задумался над этим.

– Я не знаю, как это объяснить. Если другого нет рядом, а это нормальное состояние у таких пар, какой были мы. Иногда этим даже наслаждаешься, иногда досадуешь на это, иногда скучаешь и так далее. Но я не помню, чтобы когда-нибудь думала: ах, был бы он сейчас здесь! Понимаешь? Или всё-таки иной раз и подумаешь, но отсутствие Пата ведь было при его жизни не постоянным, и оно наступало не внезапно или неожиданно. А прежде всего, оно не было окончательным. Окончательность слишком абстрактна. Её не можешь себе представить.

Ной помотал головой:

– Да, не можешь. – И чуть громче добавил: – И не хочешь!

Бетти поднялась из кресла, остановилась на какой-то момент, чтобы поймать такт дыхания, и пошла к пузатому комоду в стиле барокко, с инкрустациями, стоящему у окна. Из верхнего ящика она взяла конверт и протянула его Ною.

– Спасибо. – Он собирался сунуть его в нагрудный карман.

– Лучше проверь.

Он открыл конверт и пересчитал четырнадцать тысячных купюр.

– С этим я могу ещё некоторое время побыть свободным художником. Спасибо.

– Я рада. Надеюсь, это поможет и в любви. Идём, я сделаю нам кофе.

Ной последовал за Бетти в кухню. Она достала из шкафа баночку молотого кофе, наполнила фильтр и налила в кофейную машину воду.

– Фильтрованный кофе, какой любил Пат, американо. – Они присели к кухонному столу. – Здесь мы завтракали по выходным. Но и в выходные он потом всё равно отправлялся в офис.

– Он работал и в выходные?

– Чаще всего. Когда был здесь. А такое случалось нечасто. И в праздники тоже бывало. Даже на Рождество он не всегда был дома.

Кофейная машина с фильтром начала булькать.

Бетти покачала головой:

– Чем больше времени проходит с его смерти, тем больше стираются воспоминания. Теперь вот каждый раз, когда я пью здесь кофе, мне кажется, что Пат был здесь со мной всегда. А ведь при этом я чаще всего была одна. Он был либо в командировке, либо в офисе. Он всегда был где-то. И всё меньше со мной.

Она медленно встала и взяла из кухонного шкафа две фигурные чашки.

– Праздников у нас вообще больше не было. А ведь поначалу мы так любили куда-нибудь поехать. Ездили по миру при малейшей возможности. А потом это прекратилось. И была уже только работа. Всегда вставал самое позднее в шесть, если вообще ночевал дома. И наскоро варил себе здесь кофе. Эспрессо, вот на этой штуке, – она показала на компактную кофеварку для эспрессо, нарушение стиля на этой старинной во всём остальном кухне.

– В семь он уже был в офисе. Он, бывало, проработал уже часа три к тому моменту, когда подгребал Цаугг. Тот бегал по утрам. Следил за собой, хотел оставаться здоровым. – И она со злостью добавила: – И дожить до старости.

Она смотрела, как кофе медленно наполняет прозрачную кружку.

– Любовь растёт со смертью любимого. А ненависть… Оставим это.

Она извлекла из автомата фильтр, открыла крышку мусорного ведра и выбросила фильтр туда. Потом налила обоим в фарфоровые чашки и подсела к Ною за тяжёлым дубовым столом, который был несколько высоковат для неё, отчего она казалась ещё меньше.

– С ненавистью к выжившему может покончить только смерть. Собственная или того, кого ты ненавидишь.

Они дули на дымящиеся чашки и больше не говорили, пока пили кофе, и Ной тактично дал понять, что хочет уже скоро уйти.

– Иди, – дружески приказала Бетти, – иди уж.

Когда Ной встал, она добавила:

– И борись за свою любовь. И против… – Она отмахнулась: – Ах, да что там.

– Что?

– Ничего.