Ной лежал в темноте на кровати, в любую минуту готовый сделать вид, что спит. В последний раз, когда он смотрел на часы, было восемь минут четвёртого. Это было минуты три тому назад.

Вторую бутылку «примитиво» он почти допил, кок-о-ван так и остыл в горшке, нетронутый. Рядом с почти полной пепельницей. Это он нашёл на рабочем столе Камиллы пачку сигарет и половину из них перевёл в пепел, толком не куря. Он был курильщик «за компанию».

Если Камилла наконец придёт, он не будет с ней разговаривать. Он хотел лишь подглядывать за ней сквозь ресницы. Как она выглядит, что излучает, как двигается. И ещё он хотел, бесшумно втянув воздух, ощутить, как она пахнет.

Около четырёх он заметил, что засыпает. Тогда он пошёл в ванную, похлопал себя по лицу пригоршнями холодной воды и потом снова нырнул под простыню.

В десять минут шестого снова взглянул на будильник и вскоре после этого ещё раз взглянул. Было уже больше девяти. Ной испугался. Постель рядом с ним была пустой и холодной.

На кухонном столе увидел записку: «Я на работе. Не хотела тебя будить».

Она переоделась в гостиной, а вчерашнюю свою одежду швырнула на кресло. Он понюхал её летнюю блузку, которая ему так нравилась, потому что при движении то обрисовывала её груди, то утаивала их. От блузки пахло её духами и клубной ночью.

На софе лежал кашемировый плед, подаренный одним его предшественником, и она иногда любила уютно в него кутаться перед телевизором.

Камилла, как видно, ночевала на софе, но это не могло длиться больше трёх часов.

Значит, это всё.

Этому не стоило удивляться. Камилла всегда была женщиной, которой трудно давалось принять решение, но если уж она его приняла, то реализовала очень быстро.

Он опустился на софу рядом со смятым пледом и ждал, когда им овладеет чувство – ярость? Печаль? Пустота? Отчаяние? Ненависть? Разочарование?

Его тело сжалось, лицо скривилось, и всхлип перекрыл дыхание. Он сидел, скорчившись, на софе, то и дело мотая головой, всхлипывая и сокрушаясь по Камилле.

Ему потребовалось много времени, чтобы подняться на ноги, пойти в ванную. В зеркале он увидел своё небритое скорбное лицо и снова всхлипнул.

Он принял душ, оделся, собрался с силами и набрал в мобильнике её номер.

Камилла перевела все звонки на коммутатор. И там ему ответили, что она «на совещании» и перезвонит ему.

Так-так, на совещании. Он представил себе, как она на бегу бросила телефонистке: «Если позвонит Ной, то я на совещании и перезвоню».

Ещё никогда он не получал от неё такого сообщения. Если он звонил, она обычно отвечала. У неё не всегда было время, но его всегда хватало, чтобы ответить самой и сказать: «Сейчас я не могу, перезвоню».

Может, она и не на работе вовсе. Может, просто оставила там распоряжение: «Если позвонит Ной, то я на совещании и перезвоню».

Он поехал к себе в мастерскую и принялся рисовать. Делал мрачные, быстрые наброски углём. Один хуже другого, как ему казалось.

А может, она просто загуляла с подругой в клубе, думал он. И ничего такого страшного не произошло. Он иногда был склонен к преувеличениям, он не знал, то ли это склонность, то ли реакция на преувеличения самой Камиллы. Может, она вернулась домой не так уж и поздно, но поскольку он задремал, то не заметил этого, а она легла на софу, чтобы не будить его. И чтобы избежать сурового ночного разговора. Он, правда, пару раз ночью вставал, но только в ванную, а в гостиную и не заглядывал. Может, она там всю ночь мирно дремала.

Ной уже сдружился с этой успокоительной версией, когда зазвонил телефон.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Не по телефону, – сказала она. – Поговорим после, дома.

По её голосу он понял, что может забыть про свою успокоительную версию событий.