После знакомства с Дональдом дни полетели, словно пейзажи за окном гоночного автомобиля. Я растворилась в любви к нему без остатка и сожалений. В первые месяцы для меня всё перестало иметь значение: разрыв отношений с братом, учёба, даже общение с подругами ушло на второй план. Каждое утро я просыпалась и жаждала увидеть его лицо или хотя бы услышать его голос. Теперь я не выпускала телефон из рук, опасаясь пропустить сообщение или звонок. Я жила буквально от встречи до встречи с любимым, а они, к моему величайшему сожалению, случались не так часто, как хотелось бы. Дон заканчивал обучение и не мог проводить со мной много времени. Иногда мерзкий тоненький голосок мне нашёптывал: «Помнишь, такое уже бывало с тобой в прошлом, и чем всё закончилось?» Я отвергала домыслы подсознания: как можно сравнивать детское увлечение громилой-квотербеком с любовью к такому умному образованному и утончённому юноше, как Дональд Три́кстер?

Мы познакомились случайно и при максимально глупых обстоятельствах. Хоть я и согласилась идти на вечеринку в честь дня святого Валентина, но радости от пребывания в душном прокуренном помещении, где грохотала музыка, вызывающая боль в ушах, не ощущала. После неудачи с Питером, да и собственно до него, я не особо жаловала День всех влюблённых и считала его переоценённым праздником. Не отрицаю, что легенда о жертве простого полевого врача и по совместительству священника, который, презрев запрет императора на браки военных, тайно проводил обряд бракосочетания влюблённых пар, прекрасна и вызывает умиление. Но в отличие от большинства я всегда помню, чем дело закончилось для самого Валентина – его казнили. Перед смертью он воспылал страстью к дочери тюремщика и в знак своих чувств передал ей первую в истории валентинку – письмо с признанием в любви. Поэтому до этого дня я придерживалась мнения, что праздновать день смерти Валентина, пожертвовавшего своей одной-единственной жизнью ради любви, тупо и неприемлемо с этической точки зрения.

В знак никому не ведомого протеста я не стала разряжаться в пух и прах, как другие девушки. Ансамбль из чёрной водолазки и классических со стрелкой брюк мне показался самым уместным нарядом на этом празднике несуществующего чувства. Завершали унылый образ тёмно-синие балетки и в тон им шифоновый шарф, повязанный на голову. Я была больше похожа на посетителя похорон, чем участницу весёлой вечеринки. Впрочем, одежда служила лишь отражением моего внутреннего состояния. С бокалом красного вина я бродила мимо танцующих парней и девушек, мимо парочек, целующихся в укромных местах, и санузлов, из которых доносились характерные звуки.

Спустя всего час мне всё надоело, и я решила найти Эмму или Аннабель, чтобы сказать о своём уходе. Вдруг в отражении одного из окон мне почудилась фигура А́дама. Я ломанулась туда, где, мне показалось, я его видела, и не заметила на пути красивого шатена в обществе двух вертлявых брюнеток. Правда, то что он привлекательный я рассмотрела уже после случившейся трагедии. Естественно, при столкновении вино выплеснулось на белоснежный джемпер незнакомца. Какой конфуз! Но я, гонимая образом брата, не собиралась терять время на долгие извинения перед пострадавшим. Храбрость, берущая исток в выпитом алкоголе, и спешка подавили привитое воспитание. Поэтому я буркнула «извините» и собралась продолжить движение, как почувствовала, что кто-то удержал меня за локоть. Я развернулась, чтобы дать отпор наглецу.

– Мне кажется простого «извините» в данной ситуации недостаточно. А вы как считаете? – спросил меня потерпевший ущерб юноша с полуулыбкой на губах, совсем не обращая внимания на залитый свитер и не делая попыток очистить его.

– По мне так более чем. Но если вы настаиваете на бо́льшем, дайте ваш номер, я позвоню на днях и оплачу химчистку, – процедила я и попыталась вырваться из железной хватки. – Такого извинения, надеюсь, вам будет достаточно?

– Вполне, – произнёс незнакомец, отпустил меня и поднял руки, видимо, в знак примирения. После достал из заднего кармана визитницу.

– Вот мои контакты, которых нет в сети. – И подмигнул мне.

– Дональд Три́кстер, – прочитала я на картонке, дизайн которой сотворил явно мастер своего дела. – Вы везде носите с собой визитницу?

– Стараюсь, именно для таких вот случайных интригующих знакомств.

– Окей, Дональд. Я позвоню. – И побежала дальше.

– Я буду ждать и верить! – Услышала я сквозь грохот музыки насмешливый голос.

Естественно, А́дама я нигде не обнаружила. Скорей всего, чувство вины и тоска по брату вызвали столь яркие, похожие на явь галлюцинации. Я вернулась в комнату, где столкнулась с Доном, нашла укромный уголок и стала наблюдать за парнем. Тут-то я и разглядела, как он хорош собой. Не обладая высоким ростом, Дональд обращал на себя внимание королевской осанкой и манерой держать лицо в обществе. У него была спортивная подтянутая фигура, явно дорогой прикид и копна чуть вьющихся каштановых волос, смягчающих впечатление от жёсткого выражения лица человека, привыкшего отдавать приказы. Видя, как вьются вокруг него девицы, преданно заглядывая в глаза и ежеминутно облизывая пухлые губы, я достала телефон и набрала номер, указанный на визитке. Дон взял трубку после третьего гудка:

– Это я, – проорала я, – девушка, испортившая вам свитер. Вот звоню узнать, можно ли его забрать прямо сейчас, чтобы отнести в химчистку?

Мой собеседник начал крутить головой в поисках меня. Я вышла из своего укрытия и помахала рукой. Наконец, его взгляд нашёл меня в толпе. Он широко улыбнулся, стряхнул с себя очередную поклонницу и направился в мою сторону.

– Как насчёт уйти отсюда и где-нибудь перекусить? – Предложил Дон.

– Прямо в таком виде? – спросила я и указала на большое красное пятно на его джемпере.

– А я надену куртку, и никто не заметит, – подмигнул мне новый знакомый. – Так как насчёт моего предложения э-э-э…

– А́ва. Меня зовут А́ва, в честь А́вы Гарднер, – зачем-то добавила я, хотя никогда так не делала. – Я совсем не против чашки кофе и сэндвича.

– Прелестное имя для прелестной блондинки, – отвесил комплимент Дон, и мы стали пробираться к выходу. В ту ночь мы просидели в кафе до утра и больше не расставались.

Дональд был похож на принца из современной сказки: единственный сын высокопоставленных родителей, будущий юрист с хорошими манерами и отличным вкусом. Правда, очаровательным и галантным Дон оставался ровно до того момента, как понял, что я по уши влюбилась в него.

Сначала я не придавала значения тому, что он всегда приглашал меня в уютные небольшие кафе в отдалённых районах Сиэтла. Списывала на желание побыть со мной наедине, и чтобы нашим встречам не помешали его многочисленные знакомые.

Прошёл месяц, другой, а любимый так и не представил меня ни друзьям, ни родителям. Я наслаждалась нашими встречами и не хотела давить на него, опасаясь разрушить хрупкое счастье. Тогда-то и появился тоненький мерзкий голосок, вопрошающий: «А действительно ли ты его девушка? Или это снова тебе только так кажется?» Тогда я подождала ещё немного и подняла волнующую меня тему в один из вечеров.

– Дон, милый, мы встречаемся уже больше двух месяцев. Почему ты до сих пор не познакомил меня хотя бы с друзьями?

В свете ламп, висящих над столиком, мне почудился стальной блеск в глазах возлюбленного. Он помолчал немного и сказал:

– А́ва, любимая. Я не хотел тебе говорить, боялся обидеть. Но ты не выглядишь, как пара, достойная меня.

– Что ты имеешь в виду? – Огорчилась я. – Тебе что-то во мне не нравится?

– Мне в тебе нравится всё, поверь. – Дон нежно взял меня за руку и поцеловал ладошку. – Но в моём кругу не принято, чтобы девушка так одевалась, понимаешь? Поэтому, чтобы ты не чувствовала себя в обществе моих друзей не в своей тарелке, я не стал тебя с ними знакомить. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.

Естественно, я растаяла от таких слов. Чтобы соответствовать уровню возлюбленного, я отказалась от джинсов, растянутых футболок и толстовок. Теперь гардероб состоял из классических клетчатых или сдержанных цветов платьев, длиной чуть ниже колена юбок и однотонных блузок. Минимум косметики, стильная стрижка и не кричащие аксессуары – таким стал мой новый образ, и он мне нравился, потому что удовлетворял высокие стандарты любимого.

Через пару недель на свидании, на котором я в красках расписывала Дону, какой крутой снимок нищего и собаки мне удалось сделать, обронил:

– Ни одна девушка из высшего общества не отправилась бы в подобный район ради каких-то фоток. – Я молча проглотила пренебрежение в его голосе.

– И эта твоя странная любовь к байкам: ты же вся пропахла машинным маслом. Кстати, разве, чтобы удерживать равновесие, не нужно быть гораздо худее? Лишние фунты не мешают тебе?

На следующий день я записалась на фитнес, чтобы Дон не стыдился моей расплывшейся фигуры, и забросила фотоаппарат. Перестала посещать клуб байкеров в Сиэтле и даже, приезжая в Даун Крик на выходные, не прикасалась к любимому мотоциклу.

Иногда, глядя в зеркало, я спрашивала себя, что бы сказал брат, увидев меня сейчас. И сама же отвечала: «Я люблю тебя любой, просто за то, что ты есть». В такие дни я злилась на А́дама, ведь он бросил меня, совершенно забыв, что сама отдалилась от него.

После упоминания низкого уровня моих образования и воспитания пришлось подтянуть знания в этикете, классической литературе и музыке. Листая наискучнейшие тома толщиной в руку с произведениями Толстого, Драйзера или Хемингуэя, я ловила себя на мысли, что А́дам сейчас бы мне в два счёта объяснил, в чём их великолепие. У брата дар превращать унылое изучение чего-либо в интереснейшее приключение. Хотя надо признать, что даже он не смог мне привить своего обожания к Достоевскому. Но ради Дона я была готова полюбить книги мрачного русского писателя и не только его.

«И что они такого все в нём нашли?» – ворчала я себе под нос, пытаясь осилить очередную пару страниц романа под красноречивым названием «Идиот» под какую-то скучнейшую увертюру, лёжа на кровати тёплым майским вечером.

Пока мои усилия не дали ожидаемых плодов – я так и не познакомилась с друзьями Дона. Он всё ещё считал, что я не готова предстать перед ними или его родителями. Планы на лето разрушились, и я не знала, куда мне податься. Я думала, что на каникулах мы с Доном отправимся сначала в какое-нибудь тёплое местечко типа Гаваев, а потом попутешествуем по Европе. Всегда мечтала увидеть Париж.

Но буквально на днях Дональд сообщил мне, что после окончания университета приступает к стажировке в офисе окружного прокурора в качестве секретаря, и всё лето будет занят в суде. Я заверила любимого, что понимаю, насколько важна для его будущей карьеры подобная практика, но теперь не знала: то ли мне остаться в Сиэтле в надежде на редкие встречи с Доном, то ли уехать в Даун Крик, хотя месяц назад сообщила родителям, что не приеду. Спасли ситуацию подруги, пригласив погостить у них. Я, недолго думая, согласилась. «Поживу месяц в Техасе и столько же во Флориде. А в августе, если Дон не освободится, поеду в Даун Крик. Возможно, и А́дам там будет…»

Конец лета я провела дома, в Сиэтле меня особо никто не ждал: однокурсники ещё не вернулись, а Дон каждый день пропадал на стажировке. Мама с папой обрадовались моему приезду, а я целыми днями проводила на реке под дубом и ждала, что брат вот-вот появится. Не раз я порывалась позвонить ему, но так и не решилась нажать кнопку вызова знакомого номера. Самым ужасным было осознание, что я не столько хочу видеть снова А́дама и терпеть его контроль, сколько получить прощение. Чувство вины пожирало меня изнутри и не давало чувствовать себя абсолютно счастливой подле Дональда. Каждой клеточкой своего тела я хотела быть рядом с любимым, а не здесь.

***

Единственное, в чём у нас никак не складывалось на протяжении полугода – секс. Дело было не в том, что я не хотела Дона. Наоборот, каждый раз, когда он меня обнимал или целовал, мне приходилось изо всех сил сдерживать дрожь вожделения. Я просто умирала от желания пойти дальше, но не могла из-за панического всепоглощающего страха. Я уговаривала себя, что Дон не такой подонок, как Питер, что он не обидит меня. Убеждала, что физическая близость лишь укрепит наши отношения, а, может, даже выведет на новый уровень, но травма, нанесенная два года назад, оказалась глубже, чем я думала. И я никак не могла себя заставить лечь в постель с Доном. Спасало, что любимый вёл себя, как джентльмен: несколько раз тема секса всплывала в наших разговорах, и, видя мою нерешительность, Дон не стал настаивать на интиме. Я была благодарна ему за чуткость, но в душе понимала, что терпение любимого небесконечно.

Осенью, перед моим днём рождения я наконец удостоилась чести познакомиться с друзьями Дона. Теперь уже я сожалела, что так стремилась в их общество. Стоило любимому оказаться среди приятелей, как его словно подменили. Полностью поменялась его манера говорить со мной. В глазах появился стальной блеск, а в каждом жесте сквозило более неприкрытое высокомерие. Он стал прилюдно критиковать мой внешний вид и презрительно отзываться о провинциалах, заполонивших крупные города. Я старалась не слишком остро реагировать, потому что знала – это маска, которую он привык, по всей видимости, надевать при общении с людьми своего круга. Наедине он был совсем другим, и это знание позволяло мне держать себя в руках и не устраивать скандалы любимому. Особенно мне не понравился его лучший друг Свен, который смотрел на меня масляными поросячьими глазёнками и при каждой встрече раздевал взглядом, облизывая тонкие губы. Из-за постоянно влажных ладоней мне казалось, что я трогаю жабу, здороваясь с ним за руку. Естественно, я сразу же рассказала о своих наблюдениях Дону, но он отмахнулся и сослался на моё богатое воображение: «Не преувеличивай. Он просто проявляет вежливость». Мне было неприятно, что Дональд не верит мне, но я так сильно его любила, что предпочла отныне избегать оставаться со Свеном наедине.

Впервые мы ужасно поссорились, когда я уговорила Дона поехать в Даун Крик на Новый год. Худшая из моих идей! Практически сразу всё пошло не так.

Едва мы отъехали от Сиэтла, как Дон задумчиво произнёс:

– И почему вообще люди селятся в маленьких городах? Разве не лучше жить в мегаполисе и наслаждаться в полной мере благами цивилизации?

– В пригородах тоже есть определённое очарование. – Улыбнулась я его словам. – Ты поймёшь, когда мы приедем в Даун Крик.

– Это вряд ли, – скривился любимый, – что может мне понравиться в подобной дыре?

– У нас чистый воздух и красивая река. После ужина я покажу тебе своё любимое место и…

– Теперь мне ясно, почему у тебя настолько дурной вкус, – перебил меня Дон, – кроме грязной реки и людишек с низким уровнем интеллекта, ты в своей жизни ничего не видела. – Я задохнулась от таких уничижительных слов, но промолчала.

До Даун крика мы ехали в гробовой тишине. Продолжение последовало после того, как он увидел наш всегда мне казавшийся милым и уютным дом.

– Надеюсь, это домик для гостей, а не ВСЁ ваше жилище? – высокомерно поинтересовался Дон. И тут он увидел родителей, вышедших на крыльцо встречать нас.

– Прошу, не говори, что эта жуткая тётка в старомодных шмотках и есть твоя мать, – простонал он. – Это так пошло и безвкусно носить укороченный силуэт.

Я не знала, что сказать, поэтому снова проглотила обиду. Когда машина остановилась, я выбежала, желая не только поскорей обнять маму с папой, но и не ляпнуть что-нибудь в ответ. Язвительностью Дон напомнил мне А́дама, но у брата хотя бы существовала причина так не уважать родителей. Я не понимала, как мне себя вести и что делать. С одной стороны, я люблю своего парня и всем сердцем желаю быть с ним до гробовой доски, но с другой, – это же мои родители! Как можно смириться с подобным отношением к самым близким для меня людям? Я начала жалеть, что затеяла это знакомство.

Следующим потрясением стало поведение родителей. Я, естественно, упоминала в разговорах с ними, что Дон – сын людей, занимающих высокие посты, но не ожидала, что мама с папой станут пресмыкаться перед ним. Ладно, маменька, которая перебарщивала со значением общественного мнения, но что бы отец так себя вёл? С первой минуты они стелились перед отпрыском Три́кстеров, будто он особа королевской крови. Когда Дон откровенно грубо сказал: «Вы выглядите намного старше и хуже, чем я себе представлял», мама всего-навсего громко и неестественно рассмеялась в ответ, будто он удачно пошутил. А папа лишь поддакнул: «Вы совершенно правы» после того, как Дон отметил убогость обстановки, и как ужасно, что в доме нет отдельной столовой.

Во время праздничного ужина отвратительное поведение любимого достигло апогея. Отрезая кусок лучшего маминого кулинарного шедевра – запечённой индейки – для пробы, он демонстративно закатил глаза и произнёс:

– Что ж, надеюсь, готовите вы лучше, чем выбираете напитки к столу. Ту низкопробную кислятину, которую я, к сожалению, успел пригубить, даже вином трудно назвать.

Вместо того, чтобы возмутиться хамством гостя, папа снова залебезил:

– Вы совершенно правы, мистер Три́кстер. Приношу вам искренние извинения. В следующий раз такое не повторится.

– В следующий раз? – Дон манерно поднял бровь

Я ошеломлённо посмотрела на отца и открыла рот, чтобы выразить протест, но в этот момент мама пнула меня ногой. Тогда я извинилась и вышла из-за стола. Я больше не могла смотреть на этот театр абсурда, где Дон играет роль господина, а родители его преданных вассалов. Укрывшись в ванной комнате, я лихорадочно соображала, как исправить набирающую обороты катастрофу. Так ничего и не придумав, я умылась холодной водой и уже собиралась вернуться на кухню, как услышала разговор Дона по телефону.

– Свен, ты не представляешь, какие тут все деревенщины, сплошные красные шеи. Даже вина приличного не подали к столу, не говоря уже об изысканных блюдах. Фу, индейка с картофельным пюре, как вульгарно. А дом! Ты бы видел их дом! Наверное, мне придётся ночевать в гараже…

В этот момент попранное чувство собственного достоинства и обида за семью довели меня до наивысшей точки кипения, и я заорала:

– Пошёл вон из моего дома, скотина! Твоё место не в гараже, он слишком хорош для тебя, а в свинарнике, если бы он у нас был!

Дон застыл с трубкой в руке. Впервые я общалась с ним в подобном тоне. Тут вклинилась мама.

– А́ва, что ты говоришь? Как так можно с гостем-то?

Её слова разозлили меня ещё больше:

– А вы! Как ВЫ можете терпеть такое отношение к себе в собственном доме?!

Я почувствовала, как волна удушающего гнева разливается багровым румянцем по лицу и шее. Воздух стал тяжёлым и каким-то… пряным. Руки чесались дать оплеуху якобы не отошедшему от «унижения» Дону, но в глубине души понимала, что такой поступок поставит крест на нашем романе. Несмотря на обуявшую меня ярость, я любила этого засранца, но спускать ситуацию на тормозах не намеревалась. Родители растерянно молчали и переводили взгляд с меня на Дональда и обратно. Казалось, их больше беспокоила его реакция на мой демарш, чем уничижительное поведение в их сторону.

Дон медленно нажал кнопку отбоя, и я поняла, что Свен стал свидетелем скандала.

«Это плохо, очень плохо, просто катастрофа! Одно дело, когда мы между собой поругались, и совсем другое – потеря лица перед лучшим другом», – мысленно ужаснулась я.

Гнев утих так же быстро, как гаснет небольшой костёр, если в него плеснуть водой. Не говоря ни слова, Дональд оделся и вышел из дома. Только услышав, как взревел мотор машины, я очнулась от оцепенения и побежала остановить его, извиниться за своё поведение. Но опоздала. Автомобиль любимого вылетел с площадки перед домом, взвизгнув тормозами, и обдал меня фонтанчиками попавшего под колёса снега. «Это конец. Я больше никогда его не увижу, – пульсировало у меня в голове. – Что же я наделала!»

***

Всю ночь я не спала, оплакивая свою любовь и казня себя за несдержанность. Утром папа отвёз меня в Сиэтл. Пока мы ехали, я названивала Дону и писала ему сообщения. Он, естественно, не ответил. Снова всё перестало иметь значение, но уже из-за потери любимого. Почти весь январь я пыталась поговорить с Доном: подкарауливала его возле работы, бродила по местам наших встреч в надежде там его встретить. Я даже попыталась найти номера его друзей, но потерпела неудачу. Перестала ходить на тренировки и следить за собой. Какой в этом толк, если я потеряла свою единственную любовь! Я была готова на любые унижения, лишь бы вымолить прощение. Иногда мне становилось тошно от самой себя, особенно, когда я вспоминала инцидент, из-за которого всё произошло. Но со временем я убедила себя в том, что сама спровоцировала любимого, и он ни в чём не виноват.

Наступил февраль. Приближался день всех влюблённых – годовщина нашей первой встречи. Думать о том, как бы мы её отмечали стало совсем невыносимо. Вдруг однажды днём ожил телефон. Посмотрев на экран, я не поверила глазам. Звонил Дональд. Дрожащими пальцами я приняла вызов.

– Алло. – В горле мгновенно пересохло, и извинения, которые я так хотела все эти недели произнести, повисли в воздухе.

– Привет, любимая. – Голос Дона звучал так мягко и нежно, будто мы не расставались на дурной ноте. – Прости меня, я сожалею.

– Я… я тоже прошу прощения. Извини меня, умоляю, Дон. – Сама того не желая, я начала в голос рыдать и больше не смогла произнести ни слова.

– Не плачь, милая, всё хорошо. Извини, что не отвечал на звонки и сообщения, мне нужно было побыть одному.

– Я думала, что потеряла тебя навсегда, – прорыдала я в трубку.

– Прости… Я много размышлял и понял, что вёл себя, как последняя сволочь. Ты и твои родители не заслужили такого хамского обращения. Хочешь, я принесу им личные извинения? – И продолжил, не дожидаясь моего ответа:

– Я знаю, как мне загладить свою вину. Ты же не забыла, любимая, что у нас скоро годовщина?

– Конечно, помню…

– Поэтому я подумал, что романтический ужин в честь нашего маленького праздника и дня святого Валентина – отличное решение для примирения. Как тебе идея, любимая? Ты придёшь ко мне домой, чтобы я мог извиниться перед тобой за своё поведение и вернуть нашу любовь?

– Конечно, я с радостью приду, любимый!

– Отлично. Жду тебя в воскресенье в шесть часов вечера. Не опаздывай, у меня для тебя сюрприз. – И прервал разговор.

Несколько мгновений я сидела в шоке, сжимая в руках замолкшую трубку, а потом начала радостно вопить. Вечером я поделилась радостью с подругами, и Эмма высказала мысль, которая не пришла мне в голову:

– Ставлю двадцатку, что он собирается сделать тебе предложение!

– Ты думаешь? – выразила я сомнение. – Мне кажется, Дон просто хочет помириться.

– Помириться он мог и по телефону. Зачем устраивать ужин для простого примирения? Вы и раньше ссорились, но не припомню, чтобы Дон приглашал тебя к себе.

– Мы по мелочи ругались и практически сразу мирились, – протянула я. – Но, согласна, раньше он никогда меня к себе не приглашал.

– То-то и оно! – Торжествующе воскликнула Эмма. – А сюрприз – это, как пить дать, помолвочное кольцо. Скажи, что я права, Аннабель!

Подруга, хранившая до этого молчание, ответила не сразу.

– М-м-м, хотелось бы верить в такое развитие событий. Но, Эмма, тебе не кажется, что всё как-то чересчур быстро?

– Почему? Они встречались целый год, и когда он повёл себя, как последний засранец, понял, что может потерять А́ву навсегда. Это его подтолкнуло к решительным действиям! Всё сходится!

– На первый взгляд, всё, действительно, сходится, но что-то меня тревожит, никак не пойму, что конкретно.

– Это тебя ненависть к мужикам беспокоит, – усмехнулась Эмма. – Я вот, хоть и предпочитаю девушек, но и к противоположному полу периодически присматриваюсь. – И, беспечно отмахнувшись от подозрений Аннабель, задала «главный» вопрос:

– Что наденешь?

Четырнадцатого февраля ровно в шесть часов вечера я стояла возле подъезда Дональда и страшно нервничала. Ноготь на большом пальце снова был «съеден» до мяса. Раздражающе чистое стекло двери отразило моё бледное лицо. Нервным движением я пригладила волосы. Несмотря на то что мне сильно хотелось стать невестой, а впоследствии женой Дона, в данную секунду я боролась с желанием бежать от его дома со всех ног. «Чего ты боишься, трусишка? – Пыталась я подбодрить себя и проклинала Аннабель за посеянные в моей голове сомнения. – Это же не замок Синей Бороды, а всего лишь квартира. В любой момент ты сможешь встать и уйти. Если сейчас сбежишь, то рискуешь навсегда потерять Дона, и никогда не узнаешь, собирался ли он сделать тебе предложение». Такие мысли придали мне смелости, и я решительно нажала на звонок.

Пока я поднималась в лифте на десятый этаж, сердце так сильно билось в груди, что я испугалась инфаркта. Пот предательской струйкой начал стекать от виска к шее. Около широко распахнутой двери меня встретил улыбающийся Дон. Увидев его неподдельную радость, я тут же расслабилась: «Всё будет хорошо, я уверена». Галантно взяв у меня пальто, хозяин пригласил меня войти. Я перешагнула порог и ахнула: передо мной предстало огромное белое помещение, разбавленное чёрной мебелью. Казалось, что смотришь на монохромную старую фотографию. Я с сомнением взглянула на светлый ковёр, свою не слишком чистую обувь и решила разуться.

На низком столике уже стояла бутылка красного вина, тарелка с сыром и нечто весьма вкусно пахнущее. Оказалась паста с морепродуктами.

– Неужели сам приготовил? – изумилась я.

– Конечно… Шучу, заказал в итальянском ресторане. Ты слишком высокого мнения о моих кулинарных способностях. Однако сыр я сам нарезал, – гордо добавил он.

«Заметно», – хотела сказать я, глядя на коряво наструганный сыр, но не стала. Зачем портить сарказмом такой прекрасный вечер? Дон протянул руку и помог сесть на подушку в углу комнаты. Из открытого окна напротив виднелись огни Сиэтла. Картина завораживала урбанистической красотой, и я невольно пожалела, что нет фотоаппарата запечатлеть такой вид.

Мы не спеша ели пасту и слушали чудесный голос Луи Армстронга. Незаметно для себя я выпила вина больше, чем собиралась, и теперь у меня слегка кружилась голова. Я ощущала абсолютное счастье и хотела, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Дон приглушил немного свет и полез в карман. «Неужели и вправду кольцо?» – радостно подумала я, и сердце забилось от предвкушения, но он достал небольшой пакет с белым порошком:

– Не хочешь расслабиться, милая?

Я разочарованно помотала головой.

– А зря. Это значительно помогло бы тебе пережить мой сюрприз.

Глаза Дональда сузились, улыбка превратилась в оскал. Он резко дёрнул меня под себя и прижал руки к полу:

– Ты сильно пожалеешь, милая, что оскорбила меня. Запомни, Дональд Три́кстер обид не прощает. Входите, уже можно!

Я повернула голову и, к своему ужасу, увидела, как один за другим из соседней комнаты появляются четверо друзей Дона. Все они были явно под кайфом.

– Ну что, развлечёмся, принцесса? – процедил Свен, закуривая сигару. – Держите её покрепче и кляпом рот заткните.

– Зачем же лишать себя удовольствия слушать её крики, – почти промурлыкал «возлюбленный», сменил нежные мелодии саксофона на рок и выкрутил звук на полную мощность.

Двое из его друзей крепко держали меня за руки, а ещё двое раздвинули мне ноги. Я пыталась освободиться из железной хватки, но тщетно. Кричала в полный голос, но рёв электрогитары заглушал его. Дон взял в руки нож и, ухмыляясь, разрезал платье.

– Смотри-ка, – раздался язвительный голос Свена. – А девочка-то готовилась к вечеру. Давайте не разочаруем её, да, парни? – В ответ я услышала жуткое гоготание.

Нижнее бельё, которое я так тщательно выбирала с помощью подруг, было безжалостно разодрано. Я извивалась в руках насильников, пытаясь вырваться, понимая, что меня ожидает. Дон встал между моих ног, спустил штаны и трусы, демонстрируя возбуждение.

– Видишь, как ты меня заводишь? – спросил он, нависая надо мной. – Разве ты не этого сегодня хотела, глядя на меня щенячьими глазами?

Его пальцы грубо исследовали моё тело.

– Смотрю, ты не готова, ну ничего. Я не привередливый, и так справлюсь. – С этим словами он резко вошёл в меня.

Я задохнулась от обжигающей и раздирающей, будто на куски, боли. Очередной крик застрял в горле. Дыхание перехватило, и мне стало не доставать воздуха. Перед глазами всё поплыло, издевательский смех насильников теперь доносился, словно издалека. В этот момент я вспомнила об А́даме, который всегда защищал меня. «Где же ты, А́дам? Ты мне так нужен!»

Подонку оказалось мало причинять мне физическую боль. Упиваясь видом моих слёз и не прерываясь ни на секунду, он зло прошептал мне на ухо:

– Как ты вообще могла подумать, что такой, как я, может полюбить такую, как ты. Если бы ты продолжила вести себя, как покорная сучка: знала своё место, заглядывала мне в рот и молча сносила подобающее к себе отношение, всё бы осталось, как есть. Но нет, тебе нужно было открыть свой поганый рот и опозорить меня. Так что ты сама во всём виновата. Получай теперь заслуженную за дерзость награду, детка!

Эти слова ранили душу сильнее, чем насилие тело. Я не хотела снова плакать, чтобы не доставлять ублюдкам ещё больше удовольствия, но слёзы потекли сами собой, не давая мне ни шанса сохранить лицо.

Вскоре Дон под подбадривающие крики друзей закончил меня насиловать, и я услышала его удивлённое:

– А девка-то реально девственница! Не соврала. – Испачкав в крови пальцы, он провёл ими по моему лицу, грубо поцеловал в губы и сказал:

– С годовщиной, любимая!

– Хватит любезничать с ней, – прервал его Свен. – Теперь моя очередь. – Мерзко ухмыляясь, он добавил:

– Только я так просто не возбуждаюсь, ты должна хорошо постараться. – Свен закурил новую сигару, склонился надо мной и прижал раскаленный огонёк к внутренней части бедра. От невыносимой боли, куда более сильной, чем прежде, я заорала так, что даже музыка не смогла заглушить мой крик о помощи. Тут же мне рот закрыла противная жабья ладонь, и я изо всех сил постаралась её укусить. Почувствовав металлический вкус крови на губах и злобный вскрик Свена, я поняла, что моя попытка удалась:

– Ах ты, тварь! – заорал он, ударил меня наотмашь по лицу и затушил об мою грудь сигару.

Наступило спасительное забвение.

Вакуум.

Несколько раз я приходила в себя, видела новое лицо и снова падала в бездну.

Абсолютная тишина.

Я парю.

Когда я окончательно очнулась, вокруг меня уже никого не было. Только играла музыка. Словно насмехаясь, Леди Гага пела «Неудачный роман2». Я лежала, измазанная в собственной крови и семенной жидкости, ровным счётом ничего не чувствуя. Будто меня заморозили в криокамере. Я не взывала к Богу, не вопрошала Вселенную: «За что?» и даже не реагировала на холодный воздух из раскрытого окна. Сознание продолжало цепляться за спасительную мысль о брате: «А́дам защитит меня, как всегда». Но он не пришёл.

Наконец, я решилась подняться. Первое же движение вызвало шок. Болело везде и одновременно. На груди и бёдрах горели многочисленные ожоги. Собрав всю волю в кулак, я с трудом встала сначала на четвереньки, а потом медленно, закусив губу, чтобы не застонать, в полный рост. Ублюдки сладко спали в пьяном и, ещё бог знает в каком, угаре. Осторожно, на трясущихся от напряжения ногах, я доковыляла до входной двери. Кое-как натянула на голое, всё в пятнах крови тело пальто, взяла в руки сапоги и выскользнула из квартиры. Обернувшись напоследок убедиться, что никто из подонков не проснулся, я увидела, что стрелки часов показывают десять вечера.

«Этот кошмар длился не меньше трёх часов! – Меня затошнило. – Надо срочно убираться отсюда!»

Лифт вызывать не стала, опасаясь привлекать к себе излишнее внимание. Даже сейчас, изнемогая от боли, я понимала, что никто из соседей мне не поможет.

«Надо ехать домой. Там безопасно. Там меня любят».

Как добралась до своей машины, а после – до Даун Крика, я практически не помнила. Всё было, как в тумане. Но дома вместо безопасной гавани меня ждал ещё один удар. Выслушав мой рассказ, постоянно прерываемый рыданиями, мама произнесла охрипшим голосом:

– Ты сама во всём виновата. Кто тебя просил дерзить ему? Забыла, какому унижению мы подверглись после случая с Питером? Теперь хочешь уничтожить репутацию отца? Ведь от неё ничего не останется, если за нас возьмутся Три́кстеры. Как считаешь, сколько у нас шансов потом отмыться от всей этой истории?

Я уставилась на неё, не веря услышанному. Отец хотел что-то сказать, но промолчал и смущённо отвёл взгляд.

– Но как же так, мама… Надо же заявить в полицию…

– Никакой полиции, – произнесла она жёстко, – отныне ты не будешь позорить доброе имя Твиннов.

В ответ я не проронила даже слезинки. Я больше не могла плакать. Всё, что мне оставалось, это повторять бесконечное число раз несколько слов: «Где же ты, А́дам? Ты мне нужен», – и ждать, что он на них откликнется.