В окружающей меня пустоте раздался звук аудиосообщения от А́вы. Я настолько отвык от её голоса, что даже не сразу узнал его. А когда понял, чей призыв нарушил мой покой, не захотел откликаться. Изо всех сил я сопротивлялся требовательному и одновременно жалобному зову второй половинки, но проиграл. Возвращение напоминало тяжёлое похмелье: хотелось пить, опустить жалюзи, чтобы лучи солнца не слепили с трудом раздираемые глаза, и спать, спать, спать.

Честно говоря, меня не слишком интересовало, что стряслось у сестры. Я бы проигнорировал её мольбы, если бы наша связь не оставалась такой сильной. Я был вынужден вернуться к А́ве. Слушая её сбивчивый рассказ о произошедших событиях, я старался держаться максимально холодно и отстранённо. Как вела себя она во время нашей последней встречи. Я страстно желал, чтобы она ощутила ту же боль, что и я. Даже когда до меня дошло, ЧТО эти ублюдки сделали с А́вой, я сначала хотел оставить всё как есть и считать неприятности сестры закономерным итогом её выбора. У любого решения есть последствия, и надо идти до конца, честно принимая ответственность за свои деяния, слова и даже мысли. Особенно мысли. Тем не менее, узнав реакцию родителей на насилие, которое совершили над их любимым чадом, и данный ими трусливый совет, я передумал.

В отличие от эпизода с А́ндерсоном почти двухлетней давности меня не захлёстывали эмоции: я не скрипел зубами от ярости, и кровь не закипала в венах. В этот раз я неторопливо обдумал дальнейшие действия с холодным сердцем и головой. Сомнений в том, что Дональд Три́кстер должен быть ликвидирован, у меня даже не возникло. У подобных ему ублюдков не было права на существование. Однако абсолютно точно стоило обмозговать, как всё провернуть, чтобы подозрения не пали на А́ву. План должен быть безупречным.

Первый пункт – выбор орудия убийства. Однозначно, не пистолет. Слишком громко, трудно быстро достать, да и к тому же я не умею стрелять. Бита, как в предыдущий раз, тоже не подойдёт. Опасно применять дважды один и тот же приём возмездия. Хоть в прошлом полицейские не рассматривали А́ву всерьёз, как преступницу, сейчас могли что-то заподозрить. Слухи и так только недавно улеглись, после отъезда А́ндерсонов из Даун Крика. Нож… И тут я вспомнил:

«У меня же есть бритва! Та самая, которая, по версии её последнего хозяина, ранее принадлежала неуловимому серийному убийце. Весьма подходящее средство для уничтожения отбросов общества. Чистильщик убивал ей проституток – наиболее низкопробную часть человечества, а я с её помощью начну очищать Сиэтл от гнили, которая грозит разрастись и заразить своими спорами остатки порядочных людей».

Второй пункт – средство передвижения. Нечто достаточно быстрое, чтобы, не теряя времени, попасть в город и застать мерзавца врасплох. Того, что меня могут узнать, я не боялся: во-первых, я почти год не появлялся в Сиэтле, а во-вторых, и раньше меня мало кто там знал. Машина А́вы не подойдёт, её могли видеть около дома Дона, а у родителей старая развалюха, которую знает каждая собака в Даун Крике.

Выбор пал на байк А́вы, который ей подарили на шестнадцатилетие. В отличие от меня сестра любила скорость и мощные машины. В юности А́ва просто бредила гонками на мотоциклах и постоянно клянчила у родителей купить ей вожделенный агрегат. Маман долго сопротивлялась, но, когда сестра сдала экзамен на специализированные права и показала, как управляется с железным конём, то сменила гнев на милость. Выбор пал на великолепный образчик, лучший в своей линейке – BMW R1200S. Правда, отец скрыл от дражайшей половины, что это был спортивный мотоцикл мощностью более ста двадцати лошадиных сил, способный развивать скорость до двухсот сорока километров в час. А́ва пришла в дикий восторг и гоняла на нём день и ночь. Из-за поступления в колледж и переезда в Сиэтл ей пришлось оставить байк у родителей. Думаю, соседи уже подзабыли, как он выглядит, но осторожность проявить не помешает.

Третий важнейший пункт – алиби. Решение пришло само собой, и с этой секунды я не дал бы за жизнь Дона и ломаного цента.

К тайнику я сходил пешком. Постоял на берегу, вглядываясь в тёмную воду, покрытую февральским льдом. Я кожей ощущал желание реки вырваться из оков и прошептал ей: «Скоро, совсем скоро ты будешь свободна. Как и я». Потом обнял, насколько хватило охвата рук, старого друга, погладил его по морщинистой коре и, уткнувшись лбом в мшистый ствол, мысленно пообещал: «Я вернусь, клянусь тебе, целым и невредимым. А́ва будет отомщена». Нож брать не стал, только бритву, которая блеснула лезвием в лунном свете, когда я открыл коробку, словно подмигивая мне и говоря: «Я ждала тебя».

Удачно, что родительский дом стоит на окраине Даун Крика. С полмили я просто катил байк, выбирая наиболее тёмные улочки родного города, мимо сонных домов, где за каждым окном спали знакомые с детства люди, так и не ставшие мне близкими. Первые несколько километров я не гнал, вспоминал, каково это управлять таким могучим устройством. Вспомнились запрятанные в самый дальний уголок памяти моменты, когда А́ва меня учила ездить на мотоцикле, как подбадривала и хлопала в ладоши, заливаясь радостным смехом, если у меня получалось. Отогнав непрошенные картины прошлого, я нажал на газ.

Минут через сорок показались огни Сиэтла, я специально не стал выжимать из байка максимум, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание дорожных камер, а, значит, и полиции. Я подробно расспросил сестру, в каком районе жил Дон, сверился с картой и, в итоге, без труда нашёл логово ублюдка. Повинуясь голосу разума, я оставил мотоцикл в паре кварталов от места назначения в тёмном переулке за мусорными баками. Убедился, что его чрезвычайно сложно случайно заметить, и, натянув на голову капюшон, пошёл вершить возмездие, стараясь не попасть в зону теперь уже камер наблюдения магазинов и парковок.

В полночь я был на месте.

***

Подонок жил на десятом этаже. Из раскрытых, несмотря на холод февральской ночи, окон гремела музыка, всюду горел свет. Не сомневаюсь, это здорово не нравилось соседям Дона, но что они могли предпринять против единственного наследника помощника окружного прокурора и судьи? Всё правосудие Сиэтла сосредоточено в руках родителей выродка и насильника, и этот факт придавал пикантную остроту будущей мести.

Я осторожно поднялся на нужный этаж. На мою удачу входная дверь оказалась незапертой. Я был готов к тому, что Дон сейчас не один, а с друзьями-подельниками. Сегодня мне явно везло – моя первая в жизни потенциальная жертва в данный момент в абсолютном одиночестве храпела на полу шикарной кухни-гостиной прямо напротив двери. Намётанный глаз художника отметил задумку дизайнера: сочетание беспорядочных мазков античного белого, кремового, жемчужного и цвета слоновой кости создавали удивительно насыщенный и гармоничный интерьер. Большие, на полстены стеклянные часы без цифр показывали четверть первого ночи. Пол покрывал огромный дымчато-белый ковёр – большая редкость в современных квартирах. Немногочисленная мебель также была не просто скучно-чёрной. Глянцевая поверхность смоляного столика в минималистичном японском стиле отлично гармонировала с матовыми графитовыми шкафами и льняными подушками, разбросанными по полу вместо привычных диванов или кресел. Под кухню отвели небольшой кусок комнаты, отгороженный от основного пространства барной стойкой из искусственного мрамора.

Сперва я решил оглядеться и удостовериться, что он действительно один. Не хватало, что бы во время расправы кто-нибудь из его дружков проснулся и пришёл на подмогу. Я перешагнул через тело спящего Дона и методично обошёл все спальни, подсобные помещения, ванные комнаты и даже заглянул в чулан.

«Хм, интересное жилище, надо будет более внимательно присмотреться к обстановке, когда закончу с ублюдком».

Кое-что в одном из туалетов привлекло моё внимание, но я не стал на это отвлекаться.

«Позже, все дела, не связанные с мщением, позже».

Сначала я хотел закрыть окна, чтобы с улицы никто случайно не услышал, как я убиваю подонка. Подумав, ограничился входной дверью и сделал музыку ещё громче. Уверен, читать мораль отпрыску высокопоставленных лиц не наберётся смелости ни один из соседей. Если они не пришли на помощь, когда кричала А́ва, то сейчас и вовсе не высунут носа. Удивительно, но Дон отреагировал на возросшую громкость лишь более мощным храпом.

Повернув ключ в замке, я направился обратно в гостиную и застыл, как вкопанный, увидев то, что должно было мне броситься в глаза сразу, как только я вошёл в квартиру. Недалеко от распластанного, мертвецки пьяного и, не исключено, что накаченного наркотой Дона, я увидел уже успевшие подсохнуть пятна брусничного цвета среди валяющихся на полу стаканов и бутылок из-под виски. Кровь моей сестры. Именно в этот момент я до конца осознал, что на этом самом месте пятеро ублюдков насиловали А́ву, издевались над ней и ржали над её бесполезными криками о помощи. Тело дёрнулось, как от разряда электричества, я вскинул голову и завыл, как раненый зверь. Муки совести смертельным ядом разлились по венам, разъедая меня изнутри.

«Если бы я её не оставил, если бы, как последний слабак, не ушёл, ничего бы не случилось!»

Я упал на колени под гнётом стыда: «А́ва, прости меня!»

Дон громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Этот звук отрезвил меня, и на смену сожалению пришло иное чувство. Я поднялся, позволяя тёмной сущности овладеть мной, и ощутил, как мышцы наливаются силой. Я почувствовал, как ноздри раздулись, а опустившиеся брови сомкнулись, образовав глубокую болезненную складку на лбу. В стекле часов отразились губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, покрытые ярко-красной сеткой капилляров. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом, как у ощетинившейся бешеной собаки.

Я начал пинать инициатора преступной вакханалии, потому что жаждал, чтобы он находился в сознании, когда бритва Чистильщика наконец вдоволь напьётся жертвенной крови. Выродок должен видеть, кто его убил, и даже, возможно, успеть раскаяться. Я ещё не решил, дам ли я ублюдку такую альтернативу. Через некоторое время мне удалось растолкать Дона. Он стал подавать признаки жизни и приходить в себя. Я схватил первый попавшийся под руку стакан, налил в него воды из графина, стоявшего на барной стойке, и выплеснул в лицо туго соображающего, где он, а, может, даже и кто он, парня. Дон с трудом разлепил глаза, закрылся рукой от яркого света ламп и опять отключился, за что получил новый удар в бок. Тогда он наконец сел, помотал головой и, заметив меня, прохрипел:

– Ты кто?

Я сделал вид, что не слышу его.

– Ты кто такой, мать твою? – Повторил вопрос Дон с угрозой в голосе.

– Твоя смерть.

«Тело» пафоса не оценило и, пытаясь сфокусироваться на моём лице, переспросило:

– Кто?

Тогда я откинул капюшон, наклонился к нему и процедил:

– Я последний человек, которого ты видишь в своей поганой жизни, ублюдок.

– Ты… Ты… Как ты..? – Пока Дон пытался осознать увиденное затуманенным рассудком, я сделал шаг назад и достал бритву из кармана.

Лезвие радостно отразило свет ламп. Я сомкнул вздрагивающие от возбуждения пальцы вокруг рукояти и приготовился одним росчерком перерезать жертвенному барану горло, когда он будет вставать. Однако я недооценил силу страха и инстинкта самосохранения. Неожиданно резво Дон перекатился в сторону, вскочил на ноги и занял оборонительную позицию, которая выдала в нём профессионального спортсмена. Такого я не предвидел, но это ничего не меняло. Посмотрев на плохо держащегося на ногах, но решительно настроенного защищаться противника, я заметил, что он стоит прямо на кровавом пятне.

«Что ж, вполне символично, – лениво подумал я. – За время отсутствия я набрался сил так, что могу запросто справиться даже с трезвым мастером спорта, а уж с этим и подавно».

Мне захотелось поиграть с ним в поддавки, как кот, который даёт намеченной жертве иллюзию возможности спастись. Он должен был прочувствовать тот же страх и ужас, что и сестра. Дон настороженно следил за мной, пытаясь предугадать мои действия. Я нарочито спокойно стоял на одном месте и улыбался, поигрывая бритвой. На лбу подонка появилась мелкая испарина, его побелевшие губы подрагивали в такт музыке. От этого зрелища мой оскал стал ещё шире.

Гнев снова испарился. Я чувствовал только пленительный запах мести, слышал ровное биение сердца и ощущал ледяное спокойствие. Не выдержав неизвестности, Дон ринулся на меня с яростью быка, но я легко ушёл от атаки и полоснул его лезвием по спине. Он взвыл от боли, но развернулся и снова кинулся на меня. Раз за разом его движения становились всё увереннее и быстрее, и мне стало труднее пускать ему кровь. Я видел, как адреналин стремительно отрезвляет насильника, несмотря на раны, и обрадовался, что он встретит свою смерть в ясном сознании. Это отвлекло меня, и я совершил промах. Дон сделал ложный выпад, и один из панчей достиг цели. Ощутив боль в ребре, я понял, что нужно с ним заканчивать. «Хватит игр, пора умирать», – сказал я, скаля зубы. Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мёртвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провёл лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки Нирваны. Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув его ногой в спину.

***

Стоило Дону упасть, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над А́вой, мне почудилось, что кто-то поёт. Сначала звук песни был едва уловимым, но с каждым мгновением нарастал. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступлённый смех матери, отомстившей за смерть своего ребёнка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Всё слилось в величавую песнь убийц. Я понял, что это поёт бритва – орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и ликовала, выполнив своё предназначение.

Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что некто выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови. Кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал не в силах больше терпеть.

«А-а-а! Наплевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!»

Реальность исчезла. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я очутился посреди кухни небольшого коттеджа. Обстановка выглядела непривычно, будто я внутри старого кинофильма пятидесятых годов. Теперь я смотрел не на безжизненное тело Дона, а на свежий труп молодой мулатки лет шестнадцати с перерезанным горлом. Кровь всё ещё капала с бритвы у меня в руке. Несмотря на сожаление, я был крайне возбуждён и сбит с толку столь противоречивыми эмоциями. Человек, внутри которого я оказался, опустился на одно колено перед девушкой, переложил бритву в другую руку, а кровавой ладонью закрыл глаза, оставляя на них багровые пятна.

Я чувствовал, что обнажён под халатом, залитым кровью, а волосы всё ещё влажные. Видимо, жертва пришла, когда он совершал утренние процедуры. Мужчина встал, вытер бритву о кухонное полотенце, которое после небрежно кинул на лицо девушки. И тут я понял, что убийца испытывает вовсе не сожаление, а досаду. И ещё брезгливость.

Вдруг он произнёс: «Что же ты наделал, Том. Как теперь убрать всю эту грязь? Сару совсем не обрадуют пятна крови на её идеально чистом полу. – И запустил пальцы себе в волосы, что-то обдумывая. – М-да, придётся потрудиться, чтобы вернуть кухне её прежний блеск».– С этими словами он отложил бритву, открыл ящик и достал топор для разделки мяса. Покрутив в руке секач, он снова отрешённо посмотрел на тело, как на кучу мусора, потом на свои руки и, захватив бритву, пошёл в ванную комнату. Посмотрев на себя в небольшое зеркало, он увидел, что одна щека чисто выбрита, а другая покрыта мыльным раствором. Тихо насвистывая, он тщательно вымыл руки и продолжил бриться, будто не существовало никакого трупа на его кухне. Меня же поразило вовсе не это. В зеркале отразился мужчина лет сорока, и его лицо я знал, как собственное. Да, он был лет на двадцать моложе, чем во сне, но я не мог его не узнать: Том Сла́ер собственной персоной, моё предыдущее воплощение.

Едва пришло это осознание, меня силой вышвырнуло из его тела, и я вернулся в своё время. Блоки, удерживающие воспоминания, рассыпались, и информация хлынула в мозг, как вода в открытый шлюз. Флешбеки сменялись со скоростью звука, мелькали картины из прошлого, не только из предыдущего воплощения, а изо всех разом. Я увидел ещё молодой дуб; индейцев, поющих ритуальные песни вокруг костра; демона, заключающего договор с мужчиной, в глазах которого пустота; вереницу трупов, как дань за вечную жизнь; свои детские годы вместе с А́вой.

Но главное, я понял, что был вовсе не благородным полицейским, страдающим от вины, а серийным убийцей, тем самым, которым так восхищался старик-индеец. Я… нет, он – Чистильщик – законный владелец бритвы, а девушка-мулатка не просто первая случайная жертва Тома, а его незаконнорождённая дочь.

«Как! Как я мог не видеть того, что лежало на поверхности! Как мог настолько сильно себя обманывать!» – в отчаяньи подумал я и от переизбытка эмоций и новой информации я потерял сознание.

***

В отключке, как оказалось, я провёл недолго. Часы показывали половину четвёртого ночи. Близился рассвет.

«Хорошо, что сейчас зима и светает позже. Надо срочно уходить, но вначале решить, что делать с трупом Дона. Оставить как есть? Сымитировать ограбление? Хм, тут наверняка есть, чем поживиться. Или воспользоваться только что обретённым опытом предыдущей жизни: разрубить тело на части и выкинуть на свалку, где ему самое место? Не исключено, что последний вариант наиболее удачный, но у меня мало времени, скоро настанет утро. Будет самоубийством шнырять по улицам Сиэтла с мешком, внутри которого разделанный труп. Что же делать?»

Больше всего мне сейчас хотелось забиться к подножию старого дуба и хорошенько обдумать полученные сведения о своих воплощениях. Мне было жизненно необходимо всё переварить и разложить по полочкам, желательно в хронологическом порядке, а не оставлять в хаосе. Голова до сих пор болела:

«Нужно срочно принять аспирин. Заодно поищу что-нибудь ценное и устрою бардак. Раз избавиться от трупа сейчас не успею, значит, остаётся вариант с ограблением».

Таблетки я нашёл в шкафчике над раковиной, и стал методично обыскивать квартиру. Сначала, кроме денег, распиханных везде, где можно, я ничего интересного не обнаружил. Баксы я присвоил, рассудив, что мёртвому они больше не нужны. И тут я вспомнил, что, когда искал собутыльников Дона, в хозяйской ванной комнате наткнулся на кое-что интересное: туго набитые небольшие пакеты с белым порошком. Не надо быть умником, чтобы понять, что это. Наркотики навели меня на отличную мысль.

«Не буду имитировать ограбление. Оставлю отраву возле трупа, посмотрим, как родители Дона будут ужом извиваться, лишь бы эти маленькие пикантные подробности жизни сына не попали в прессу».

Довольный придумкой я продолжил изыскания. В спальне, в одном из ящиков комода под стопкой одинаковых хлопковых носков я наткнулся на маленькую бархатную коробочку от известного ювелирного бренда. Тут же лежала фотография Дона, обнимающего холёную брюнетку. В ней я узнал дочь помощника мэра Сиэтла. Я предвидел, что там, ещё даже не открыв коробку. Кольцо. Не исключено, что помолвочное. Не выпуская из рук доказательство подлой натуры бывшего парня А́вы, я вернулся в комнату с трупом.

«Ах ты, чёртов ублюдок! – заорал я и снова начал что есть сил пинать теперь уже мёртвого Дона. – Тебе показалось мало обманывать сестру и заставлять верить в то, что ты её любишь. Ты к тому же захотел растоптать её репутацию, унизить самым мерзким из возможных способов. Она же обожала тебя, а ты её подложил под своих дружков!»

До этого момента я считал, что больше не испытываю сильных чувств к А́ве. Что убийство её обидчика – просто мой долг брата, раз отец побоялся отомстить за дочь. Но в свете последних событий и новой информации я понял, что инстинктивно руководствовался совершенно иными мотивами. А́ва – часть меня, часть моей души, этого не сможет изменить ничто и никто, даже она сама. Да, я не в первый раз жил на свете, но стал первым, кто осознал истинную причину и цель своего существования.

С омерзением откинув коробку, словно это ядовитая змея, я пошёл на кухню за топором, который попался мне под руку недавно во время обыска квартиры. За окном уже почти рассвело, но мне было всё равно. Я чётко понимал, что должен сделать. Мне хотелось бы сохранить хладнокровие во время предстоящего процесса, но я не смог. В исступлении я начал кромсать тело Дона на куски. Сначала отрубил ему кисти и ступни. Потом полностью руки и ноги. С непривычки получалось плохо: виртуальный опыт прошлого не слишком помог в физическом плане. Кусая губы, на которых уже смешалась моя кровь с кровью Дона, я упорно продолжал своё занятие. Сейчас мне кажется, если бы в тот момент меня застали полицейские и стали угрожать застрелить, я бы всё равно не бросил этот странный ритуал инициации. Пока разделывал Дона, как свинью, я, словно наяву, видел Тома Сла́ера, занятого тем же процессом после случайного убийства. Правда, в отличие от меня, он не испытывал никаких чувств, просто избавлялся от трупа. Я же сейчас сожалел. Сожалел, что решил поиграть в благородного мстителя за честь прекрасной дамы и хотел всенепременно убить насильника в честном бою.

«Надо было порубить его на куски спящего и ещё живого, чтобы он проснулся от адской боли, чувствуя, как топор вонзается в его тело, как ломаются кости, раздирая плоть. Как бы я хотел в этот момент смотреть в его лживые глаза и видеть, как утекает с каждой каплей крови из его поганого тела жизнь. А я, идиот, даровал ему быструю смерть, которую он не заслужил».

Несмотря на обширные познания об устройстве человеческого тела, с отделением головы от туловища пришлось возиться дольше всего. Завершающей серией ударов я хотел разрубить тело пополам, но из-за пережитых эмоций и усталости силы стали покидать меня. Первый же удар вышел недостаточно сильным, и топор застрял лезвием в ребрах. Я попытался его вынуть, но не смог. Плюнул и оставил как есть: торчащим из груди. Взамен топора я взял острый, как скальпель, поварской нож и срезал, сколько смог, кожи с останков. Это оказалось ещё более сложным искусством, чем расчленение трупа. Ведь я раньше такого не делал, однако решил проявить инициативу и креативность. Получилось не особо аккуратно: кое-где вместе с кожей срезался слишком толстый слой плоти, а где-то, напротив, такой тонкий, что проявлялись дыры.

«Блин, и как мясники это так быстро и красиво делают? Видимо, дело в опыте».

Почти довольный результатом труда я создал финальные штрихи: посыпал ошмётки Дона толстым слоем кокаина и написал его кровью на стене огромными буквами «Beast».

Я испачкался и не мог идти в таком виде по городу к мотоциклу. Поэтому снял с себя одежду, положил в мешок, чтобы позже либо сжечь, либо утопить в каком-нибудь водоёме. Быстро отмыл лицо и руки – на полноценный душ не хватало времени. Среди вещей Дона подобрал новые штаны и толстовку, что оказалось не так просто, покойник был крупнее меня и предпочитал другой стиль одежды. А вот укороченные сапоги пришлись впору: «Хм, надо же. Дон оказался Золушкой», – усмехнулся я. Перед тем как покинуть квартиру, я окинул взглядом место преступления и решил, что для первого раза в этой жизни получилась довольно неплохая инсталляция. Я бы даже сказал – с изяществом и вкусом. Заметив на полу бархатную коробочку с кольцом, я забрал и её.

Я осторожно выглянул из окна на парковку перед зданием. Вроде никого. Сегодня уже понедельник, надеюсь, люди, живущие в этом элитном доме, не спешат начать будни рабочей недели в такую рань. Накинув на голову капюшон, я порадовался, что толстовка мне великовата, и моё лицо сложно разглядеть, несмотря на наступившее утро. Секунду поколебался: оставить дверь открытой, чтобы люди как можно быстрее смогли насладиться видом моего первого шедевра, или всё же закрыть и отсрочить начало расследования. Холодный разум взял верх над чувствами художника, и дверь я закрыл. Словно невидимка, я спокойно дошёл до оставленного мотоцикла, завёл его и отправился домой, в Даун Крик.