Лето 2008 года пролетело незаметно. Бо́льшую часть времени я был предоставлен сам себе – А́ва и родители занимались подготовкой к предстоящему обучению сестры в Колледже искусств и наук Сиэтлского университета. Сам я собирался учиться на вечернем отделении Школы визуальных концепций на веб-дизайнера. Оплата там предстояла в разы ниже, чем в колледже А́вы, на который отец с матерью копили с момента нашего рождения. Маман любила повторять: «Мы можем позволить себе оплачивать учёбу лишь одного ребёнка», но это враньё, просто о моём будущем предки не беспокоились. Меня не ранило подобное отношение, напротив, я также считал, что сестре хорошее образование гораздо нужнее, чем мне.

Чёрт, я даже не понимал, хочу ли я в колледж ради себя или только из-за потребности быть рядом с А́вой. Однажды в книге я наткнулся на цитату: «Любить кого-то по-настоящему – это давать этому человеку жизненное пространство без своего присутствия». Возможно, так оно и есть, но я пока не готов к такому подвигу. Балансируя между потребностью контролировать каждый шаг сестры и желанием видеть её счастливой, всё, что я мог сделать – это принять решение поехать учиться в другой колледж Сиэтла. Учёба на вечернем отделении позволит мне подрабатывать в дневное время и иногда навещать А́ву.

Пока сестра притворялась, что её не волнует шушуканье горожан, считающих, что она виновата в избиении Питера, и позволяла матери развивать бешеную активность по сборам дочери в колледж, я занимался расследованием новых фактов о моём предыдущем воплощении.

Первым делом я попытался найти в интернете сведения о себе, хотя и не питал лишний иллюзий: кроме имени, я не знал ничего. Вбив в поисковик «Том Сла́ер», я получил сотни ссылок. Оказалось, такие имя и фамилия на территории Америки вовсе не редкость. Отличными параметрами сужения круга данных могли бы послужить год рождения или город проживания, но подобной информацией я, увы, не владел. Я не мастак определять возраст на глаз, но, тщательно припомнив сны, рассудил, что на момент смерти в прошлой жизни мне на вид где-то шестьдесят-семьдесят лет. На вечный покой я отправился приблизительно в феврале-марте 1990 года, то есть в то время, когда маман забеременела нами. Иначе, как я понимаю, не случился бы переход. Значит, мой предыдущий год рождения должен находиться в промежутке с 1920 года по 1930 год. К сожалению, данное уточнение мне не помогло. Томасов Сла́еров, рождённых в этом периоде также оказалось немало, а данных о составе их семей (я же знал, что у меня четыре сына) не было. Тогда я решил попробовать найти что-нибудь о детективе: ведь зачем-то он пришёл в больницу к умирающему старику, несмотря на протесты врача и напарника. В руках Джордж Смит держал какую-то папку, скорей всего, с важными документами или фотографиями. И тут меня осенило.

После расправы над Питером А́ндерсоном мне больше не снилась сцена моей смерти. Будто память восстановила первую ячейку и перешла к следующей области воспоминаний. Теперь сны стали похожи на триллер, центральная роль в котором отводилась красивым молодым девушкам. На первый взгляд могло показаться, что они спят, скрестив руки на груди, если бы не аккуратно перерезанное горло и буква «В», нацарапанная на их животах. Это зрелище сводило меня с ума, и я не хотел просыпаться в такие ночи. Утренние лучи солнца, вырывавшие меня из сладостного плена, оставляли на моём теле такие же глубокие, хоть и невидимые глазу, порезы, как и у застывших в вечной красоте ангелов. Образ прекрасных тщательно вымытых от следов крови тел, резко контрастирующих с грязью помойки, возбуждал, я никогда не видел ничего более завораживающего.

Быть может, детектив приходил из-за этих прелестниц? Я быстро вбил в строку поиска слова нового запроса: «Джордж Смит; детектив полиции; убитые девушки». На этот раз мне улыбнулась удача. Уже на второй странице со ссылками мне попалась короткая оцифрованная заметка из Питтсбургской газеты.

«Сегодня 22 марта 1964 года в Саванне найдена очередная жертва серийного убийцы, прозванного «Чистильщиком» из-за тщательно вымытых тел жертв и их рода занятий. Он вот уже пять лет убивает молодых девушек по всему Восточному побережью, а полиция до сих пор не напала на его след.

Напомним, что первую жертву – Кэрол Сандарс нашли в нашем городе – Питтсбурге, штат Пенсильвания – в апреле 1960 года. С тех пор в Ричмонде (Вирджиния), Гринвилле (Южная Каролина), Уилмингтоне (Северная Каролина), а теперь и в Саванне (Джорджия) находили по одному трупу проститутки в год. Из-за того, что преступления были совершены в разных штатах, дела не сразу объединили в серию.

Предположение, что ко всем убийствам причастен один и тот же человек, первым высказал детектив Джордж Смит из отдела убийств Питтсбурга. Именно он расследовал обстоятельства смерти первой жертвы.

Будем надеяться, что полиции Саванны повезёт больше, и убийца, наводящий ужас на «ночных бабочек» Восточного побережья, будет пойман».

Прочитав заметку, я прислушался к внутренним ощущениям. Нет, ничего. Мне никак не откликались ни имя жертвы, ни кличка убийцы. Фотографии к статье не прилагались, но, уверен, девушки из снов – это жертвы Чистильщика

«Возможно, я знал кого-то из них? Был отцом, дружком или даже клиентом? – По телу прошла дрожь отвращения от последнего предположения. – Нет, тогда бы я не видел все трупы. Может, журналистом крупного издания, освещающим преступления? Тоже не сходится. Тогда я бы не знал про букву «В», вырезанную на животах жертв. В газете обязательно бы упомянули о такой немаловажной подробности. Так каково же моё участие во всём этом?»

Подобные мысли ещё долго одолевали меня. Почему-то разобраться в старой истории о неуловимом серийном убийце имело жизненно важное значение для меня. Почти на месяц я лишился сна и покоя. Даже А́ва отошла на второй план, чего не случалось с…, да никогда такого не было.

Так продолжалось до тех пор, пока мне в голову не пришла самая простая догадка – я служил полицейским и расследовал одно из дел! Сколько не искал, не нашёл информации о поимке Чистильщика, а значит, ни моё прошлое воплощение, ни другие коллеги не достигли успеха. Вероятно, данное обстоятельство мучило меня. Возможно, я даже уволился из полиции после такого оглушительного провала. Это объясняет, почему, когда в палату пришёл детектив Смит, все были против нашего общения: не хотели, чтобы он бередил старые раны.

«Не исключено, что мы с ним были когда-то напарниками. Нет, тогда бы в газете написали про двух полицейских из Питтсбурга. Следовательно, я служил в одном из четырёх городов и по ходу расследования пересекался со Смитом. Скорей всего, он нарыл какие-то новые улики и хотел поделиться умозаключениями со мной, своим стародавним коллегой».

Как только я пришёл к таким выводам, то обрёл спокойствие. Сны о девушках стали менее яркими и приходили всё реже. Я наконец-то вернулся к прежней жизни и обязанностям по защите А́вы, которыми большую часть лета пренебрегал.

***

У А́вы занятия начались в середине августа, на три недели раньше, чем у меня. Естественно, я не остался дома, а тайно поехал вслед за ней. Я искренне не собирался вторгаться в её жизнь, лишь наблюдать со стороны. Если вдруг сестре понадобится помощь, то я тут же выскочу, как джинн из бутылки.

Сиэтл мне не понравился с первых же дней жизни в нём. Конечно, я раньше бывал в этом городе, но как-то не придавал значения многим вещам или попросту не замечал. Наш Даун Крик – карлик по сравнению с мегаполисом – но его горожане ещё сохранили добропорядочность, честь и достоинство. Такого количества фриков, гомосексуалистов, феминисток и прочей гадости, сосредоточенных в одном месте, я не встречал. Нет, я знал об их существовании, однако, и представить себе не мог, что они расплодились в таком количестве. Буквально на каждом шагу в Сиэтле встречались разного возраста мужчины, размалёванные так, что даже проститутки постыдились бы стоять рядом. Эти существа рядились в платья, раздельные купальники, а иногда, кроме памперса для взрослых на них ничего не было надето. Девушки в ещё более откровенных нарядах, чем немногочисленные шлюхи Даун Крика, беззастенчиво демонстрировали свои прелести всем, кто хотел и кто не желал на них смотреть. Но самое возмутительное, что никто, ровным счётом никто не обращал на них внимания, будто такие люди – это норма современного общества.

Но даже эти отбросы не возмутили меня так, как новые друзья А́вы. Я пришёл в ужас, а после в ярость, когда узнал, кем являлись её соседки по комнате. Первую – чернокожую огромного роста баскетболистку звали Эмма. Глядя на её угрожающий свирепый вид, я сильно сомневался, что данной представительнице би-сообщества интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была ещё жива. Вторая соседка сестры – менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель – сумасшедшая феминистка, из тех, кто ненавидит всех мужчин до единого. Даже мельком увидев их, я испытал такое отвращение, что не захотел с ними знакомиться лично.

К моему великому сожалению, А́ва наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами, когда я впервые пришёл навестить её в кампус. В тот день мы сильно поссорились. Соседки, слава богу, отсутствовали. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своём.

– Разве ты не видишь, кто они?! – Кричал я в отчаяньи. – Тебе не место среди им подобных!

– Говори тише! А что с ними не так? – А́ва стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали её злость. – Что у тебя вызывает до такой степени сильный негатив? То, что Аннабель – феминистка или что Эмма – бисексуалка?

– И то, и другое! Тебе нельзя с ними не то что жить, а даже рядом находиться. Я… я… – От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу. – Я запрещаю тебе дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно становился багровым и уже начал покрывать не только её алебастровые щёки, но и шею.

– А́дам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно! Ты мне не отец и не мать! Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне что-либо подобное.

– Я твой брат! И ты должна меня слушаться! – Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с А́ндерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

– Ха! – сказала А́ва и отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен.

Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если я их найду, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но как назло всё, что мне приходило на ум, носило повелительный характер. Также я был обескуражен упорством А́вы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое. Кроме истории с Питером, конечно. А сейчас всё шло к тому, что лучшая половина меня решила жить своей жизнью. Это пугало и злило, точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать А́ве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу А́ндерсона. К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы заставить силой А́ву уступить моим доводам. Но в голове непрошенно всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушёл молча, оставив изображающую страшную занятость А́ву в одиночестве. Я ещё тогда не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Также незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни – А́ва с головой погрузилась в учёбу и общение с однокурсниками – отчасти из-за нашей ссоры. Несмотря на последующее примирение, всё изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но всё ещё упорно ему сопротивлялся. Иногда я вместе сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном, по её просьбе, чем по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Просто строением, где я вырос, и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за А́вы. Единственным местом, где я по-прежнему ощущал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда А́вы со мной рядом не было.

***

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре и решил просто побродить по Сиэтлу: вдруг что-нибудь натолкнёт меня на хорошую идею. Я медленно шёл по Восьмой Авеню, погружённый в раздумья. Лёгкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

«Надо подстричься, – рассеянно подумал я, – иначе скоро нас с А́вой будет не отличить».

Очнулся от громкого звука клаксона – оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой Авеню, и чуть не угодил под колёса шестьдесят второго автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъярённого водителя, показал ему средний палец и огляделся. Моё внимание привлёк небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжёр». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху до низу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился хоть что-то разглядеть. Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, как одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина – стариком индейского происхождения, чьё лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно была посвящена колонка, но строка: «Коренному населению Соединённых Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приёма напитков, содержащих этанол» крепко засела в моей памяти. Я ещё тогда подумал, что «систематически употреблять, например, виски» не следует никому, но, видимо, учёные, которым больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что кто-то живой помимо него находится в лавке, щёлкнул выключателем, а потом грубым прокуренным голосом спросил:

– Чего надо?

Я опешил от подобного рода любезности и хотел было уже развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью. Подозреваю, амбре появилось после того как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потёртую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас, ткани лежала вычищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на неё руки стали мелко подрагивать, а в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю и спросил, усмехнувшись:

– Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца звучало так чудно́, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки.

– Да, сэр. – Я всё-таки решил быть вежливым, хотя бы из уважения к возрасту собеседника. – Сколько стоит эта бритва?

– Не продаётся. У этой вещицы прелюбопытная история, как, впрочем, у всех моих питомцев.

– Зачем тогда выставили на витрину?

– Проклятые деньги, всё из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами!

– Значит, всё же можно купить бритву?

– Одну не продам, и не проси, – вдруг кардинально поменял мнение старик.

– Хорошо, – согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался.

– Давайте так, я возьму эту крошку и… – Я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, – вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая выцветшими, почти белёсыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьём понял, что индейца нельзя ни в коем случае уговаривать. Иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребёнка, взял в ладони бритву, нежно провёл большим пальцем тёмной со вспученными венами руки по её лезвию, от чего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

– Её нужно кормить. Уяснил, гринго? – вдруг резко сказал он, не глядя на меня. Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

– Как скажете, сэр. Я буду её кормить ежедневно.

– Каждый день не надо, но непременно раз в год ты обязан её покормить, иначе сам станешь закуской. Знаешь, кому принадлежала эта красавица?

– Нет, какой-то знаменитости?

– Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось от этих слов, и могу поклясться, что услышал какие-то приглушённые крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

– Нет. А кто это?

– Эх, молодёжь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете. Чистильщик – это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пятерых проституток на Восточном побережье, и так и остался непойманным.

– Были и покруче серийники, – подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

– С чего вы взяли, что это его вещь, если никто не знает, кто он?

– Говорю тебе, это его бритва. – Рассердился индеец. – Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, подвинул мне коробку с бритвой и нож и резко произнёс:

– Проваливай, и чтобы я больше тебя здесь не видел. И помни, что я говорил тебе о бритве.

Я поспешно спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошёл к выходу. На пороге обернулся. Старик так и стоял, не двигаясь с места, словно изваяние. Однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрёл эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы. Но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись, и я не знал, куда деть свои нелепые покупки.

«Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного – обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов – лезвие около двадцати сантиметров, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась реально произведением искусства: изящная конструкция с несъёмным прямоугольным лезвием, которое при складывании пряталось в роскошную ручку, на ощупь из рога какого-то животного. На широком явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стёртая витиеватая гравировка «Soligen», а на на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке когда-то чёрной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шёпот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

«Надо их где-то спрятать, – подумал я, – нельзя же всё время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно». Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение: «Привет, сестрёнка! Как насчёт поездки к родителям на выходных после дня рождения?», – я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи. Лишь придя в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил А́ве подарок на день рождения.

***

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах. В этом году А́ва справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой.

В ночь на четвёртое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьёй». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить А́ву с нашим общим праздником, надеясь застать её в одиночестве, но ошибся. Сестра, окружённая друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как А́ва смеётся над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки. Глядя, как грубые ручищи другой подружки-афроамериканки блуждают по телу моей прекрасной сестры: сначала на уровне талии, потом опускаясь всё ниже, я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал своё грязное дело – А́ва ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла.

Я вернулся к себе больной от обиды и разочарования. Больше никогда А́ва не принесёт мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать моё имя на торте рядом с именем сестры. «Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию: закупили десятки воздушных шаров, которые обожала А́ва, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днём рождения, А́ва и А́дам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру – матери одного из приглашённых детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив А́ву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать её сумасшедшей. Я тогда ещё не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гадёныша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом «чудовище» и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в день нашего рождения А́ва всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот, спустя двенадцать лет, я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто тёмное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашёптывало мне, что я должен наконец повести себя как альфа и показать А́ве, где её место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру. Покончить с её существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к А́ве – ведь совсем недавно я боготворил её, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал её на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая А́ва легко согласилась. Когда мы пришли, и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться на реку, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с властью А́вы надо мной. Но в самый кульминационный момент, когда пальцы уже поглаживали лезвие, совсем как старик-индеец пару недель назад, в голове зазвучали слова из песни Келли Кларксон «Жизнь без тебя была бы невыносимой»1:

В этот миг я понял, что не смогу, точнее, не хочу, жить в мире, где не будет А́вы. Быстрым движением я спрятал коробку с бритвой и нож в тайник под корнями дуба и предложил сестре вернуться домой. Погода стала портиться, и мы могли легко попасть под холодный осенний дождь. Думаю, именно тогда я принял решение бросить колледж и навсегда уйти из жизни А́вы, но пока ещё не осознал его.

После поездки в Даун Крик мы с А́вой практически не виделись, может, всего пять-шесть раз за всю зиму, которую провёл в борьбе с самим собой. Я старался научиться существовать без сестры. Я больше не приходил незваным гостем, не писал ей сообщения, не вмешивался в её отношения с окружающим миром. Но всегда радовался, как ребёнок, если вдруг получал весточку от А́вы. Я, словно смертельно больной, цеплялся за любое проявление жизни. Я старался погрузиться с головой в учёбу, отвлечься новыми знаниями, но, как назло, всё, что нам преподавали на первом курсе колледжа, уже давно знал. Попыток завести новые знакомства я даже не предпринимал, потому что не особо любил людей и не видел смысла становиться частью чуждого для меня мира. На удивление, я частенько вспоминал продавца-индейца, о его любви к куче хлама, о его одиночестве и отчаянно ему завидовал. Несмотря на всю внешнюю неказистость бытия старика, он был по-своему счастлив.

Я не поехал домой на Рождество. Словно во сне, я провёл и последующие два месяца. Если бы моя жизнь была дневником, то им бы соответствовали пустые страницы.

В марте природа потихоньку начала пробуждаться, и у меня затеплилась надежда на перемены.

«Может, стоит дать шанс миру людей? Возможно, несмотря на наши отличия, мы сможем сосуществовать? И, вероятно, тогда я пойму, почему А́ва предпочла этих глупых неразвитых человечков мне? Почему без раздумий поменяла пьедестал в моём мире на долю посредственности в людском?» Такие мысли посещали меня всё чаще и чаще.

И я почти решился на столь страшный для меня шаг, как вдруг сестра предложила встретиться в ближайший выходной. Я, не раздумывая, согласился.

С этого мига я считал не дни, не часы, а минуты. Не желая давить на А́ву, я ни о чём её не расспрашивал. Главное, что она захотела вновь стать частью меня. Не зря все эти долгие четыре месяца с момента, когда чуть не убил её, я ждал, я надеялся, что всё станет как прежде. Я предоставил ей максимум свободы, и это дало свои плоды.

В день нашей встречи я не мог найти себе места: прокручивал в голове разные варианты диалога; представлял, как прощу ей все слова и упрёки в мой адрес, глупые надежды интегрироваться в общество людей и с радостью приму обратно. А́ва преобразилась и выглядела даже прекрасней, чем я помнил. Её взгляд и контур губ стали твёрже, чуть детская припухлость щёк спала, явив красиво очерченные скулы, модная стрижка делала сестру взрослее и желаннее. Буквально на первой минуте общения, прервав мою приветственную тираду, А́ва сухо сообщила:

– Летом я не планирую возвращаться домой, уезжаю с подругами.

Если бы в этот момент мне кто-то вдруг стал делать лоботомию, я бы никак на это не отреагировал, слишком велико было разочарование. Нет, не так. Осознание смысла её слов уничтожило, растоптало все мечты и планы. Я ощущал лишь пустоту внутри себя. Увидев моё состояние, сестра немного смягчила тон и сказала:

– Прости меня, А́дам. Так будет лучше для нас обоих. Не хотела писать, это так пошло и несправедливо по отношению к тебе. Поэтому пришла рассказать тебе новости лично. Поверь, мне очень жаль, но по-другому нельзя. – И покинула меня.

Моя тёмная сторона снова призвала меня действовать. Её голос вопил внутри головы: «Неужели ты ничего не сделаешь? Сейчас! Прямо сейчас уничтожь её, пока она не стала, как они!»

Я сложился пополам, словно меня ударили под дых, схватился руками за голову и с силой сжал ладонями виски́. Слова, как разрывы снарядов, бомбардировали пульсирующий мозг:

– Давай, слабак! Сделай это! Сделай! Сделай!

– Замолчи! – заорал я. – Немедленно замолчи!

– Иначе что? Что ты сделаешь, слабак?! Снова простишь её и будешь ждать подачек в виде сообщений раз в полгода? Или будешь держать свечку, пока она занимается сексом со своей подружкой – чернокожей гигантшей? ЧТО? ТЫ! СДЕЛАЕШЬ?!

– Я уйду! – Из последних сил прокричал я Тьме.

– Я уйду, исчезну! – На горле сомкнулись чьи-то раскалённые когти.

У меня не осталось сил. Я упал и заплакал.

– Я уйду, исчезну, – хрипел я еле слышно, обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд-назад. – Я уйду, исчезну…