Утром после выпускного я проснулась с ужасной головной болью. С трудом разлепила глаза и приподняла раскалывающуюся черепушку. Взору предстала картина маслом – разгромленная варварами комната. «Проклятье, что тут стряслось?» Попытка воссоздать вчерашние события отозвалась приступом мигрени. Воспоминания, будто подёрнутые дымкой, походили на старые чёрно-белые фотографии, более не вызывающие никаких эмоций. Я помассировала виски и, морщась, откинулась обратно на подушку. Наблюдая за передвижением солнечного зайчика по потолку, я ещё раз рискнула восстановить в памяти вчерашний день.

«Так, с утра я думала, как заставить А́дама не ходить на выпускной. Потом мы всей семьёй поехали на вручение аттестатов. Питер упал, когда шёл… Питер! Как я могла забыть о мерзком звонке этого подонка!»

Я резко села, не обращая внимания на острую пульсирующую боль, растекающуюся от левого виска к затылку. Обида и гнев, стёртые каким-то чудесным образом из действительности, нахлынули с новой силой. Непрошенные слёзы покатились по щекам. Я припомнила каждую мелочь, приключившуюся с момента звонка до погрома комнаты и уговоров родителей покинуть её. «А что случилось потом? – Дальше провал, пустота. Сколько ни силилась, не могла извлечь из памяти хоть какие-нибудь подробности. – Наверное, я заснула от пережитого потрясения».

Ещё одна странность заключалась в том, что среди логичных и понятных эмоций, вызванных поступком Питера, мной постепенно овладевало незнакомое чувство торжествующей ярости. Оно было настолько сильным и приятным, что я перестала реветь. Одновременно у меня возникло ощущение, будто кто-то ласково гладит меня по голове. Боль потихоньку разжала стальные объятия, и даже дышать стало легче.

Я снова легла и заметила, что зайчик перепрыгнул с потолка на стену. Приглядевшись, я поняла: солнечное пятнышко похоже на морду кота. «Хм, солнечный котик», – улыбнулась я, и мысли о произошедшем стали не до такой степени горькими.

Впервые со мной поступили столь мерзко: играть чувствами живого человека, вселять в него надежды, а потом растоптать прилюдно – поступок низкий и недостойный.

«Всё-таки А́дам оказался прав: Питер – дегенерат, а не принц на белом коне. А я ведь хотела, чтобы он стал моим первым мужчиной, дурочка! Вроде гнусность совершил А́ндерсон, а стыдно почему-то мне… А́дам! Страшно подумать, как он отреагировал, когда узнал о моём унижении!» – Я закрыла лицо руками, боясь представить, что мог задумать брат в качестве мести Питеру. Он даже грубо сказанное слово в мой адрес плохо переносит, а тут такое…

«Надеюсь, ему не пришла в голову какая-нибудь радикальная затея. Мальчишки – всегда мальчишки: в первую очередь думают о физической расправе. Но Питер – здоровый парень, который тренировался с младших классов, а А́дам – щуплый ботаник. Брат хоть и обладает взрывным характером, но по натуре, скорее, созидатель, чем воин. Ему ни за что не победить А́ндерсона в драке.

Проклятье! Не хватало ещё, чтобы брата покалечили из-за моей наивности! Хорошо, что скоро мы уезжаем в Сиэтл!»

Сейчас, оглядываясь на свои поступки в последние месяцы, мне стало стыдно за пренебрежительное отношение к А́даму, за возникшее желание быть единственным ребёнком в семье, за грубое поведение и крайний эгоизм.

Несмотря на опасения за брата, настроение у меня немного улучшилось. Сожаления потихоньку теряли краски, пока вовсе не растворились. Странное спокойствие заполнило меня от макушки до пят, будто кто-то забрал все мои печали. Хотелось остаться в объятиях постели навсегда: так хорошо и уютно мне было.

Вставать всё же пришлось. Не снимая пижамы («А зачем?»), я поплелась умываться, перешагивая через обломки надежд и чаяний. В зеркале отразилась красная и опухшая физиономия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это я. «Да-а-а, А́ва, ты и раньше не могла считаться красавицей, а сейчас и вовсе, мягко говоря, страшилище. Неудивительно, что Питер посмеялся над тобой».

Желудок недовольно заурчал, и я вспомнила, что последний раз ела за завтраком вчера. «Девиз брюха: мне всё равно, что ты чувствуешь, я хочу жрать!» – усмехнулась я. Мою рефлексию прервал еле слышный из ванной комнаты трезвон стационарного телефона. Я вернулась в спальню и прислушалась. Звонили из клиники отца, кто-то из пациентов отменил приём. Вероятно, мама услышала мои передвижения по комнате и поняла, что я наконец проснулась.

– А́ва, спускайся и помоги мне накрыть стол к завтраку! – Кое-что никогда не меняется: мама считает, что ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как домашние дела и вкусная еда.

Я быстро переоделась в любимую растянутую футболку со Спанч Бобом и шорты и спустилась на первый этаж. Мама намазывала малиновый джем, который я обожала с детства, на тонкие тосты. Кинув на меня взгляд, она на секунду скривилась от моего внешнего вида (мама ненавидит эту футболку), но решила сегодня не поднимать вопрос старой одежды и осведомилась о моём самочувствии.

– Неплохо, – уклонилась я от прямого ответа и взялась расставлять на столе кружки и тарелки ради того, чтобы быть хоть чем-то занятой и не отвечать на неприятные вопросы. Я люблю родителей, знаю, что они желают мне только добра, но сейчас не в силах выносить жалость с их стороны.

Пока мы завтракали, мама старалась развлечь нас с папой болтовнёй. Я не слишком прислушивалась к тому, что она говорила, пока речь не зашла о разбитых надеждах матери Питера и моей на наши отношения. Мне совершенно расхотелось есть, и я ушла к себе в комнату. Забравшись с ногами на широкий подоконник – любимое место для чтения и размышлений – я посмотрела в окно. День обещал быть ясным, а у меня в горле снова появился ком.

«Ну зачем сыпать соль на раны? Неужели мама думает, что раз я не плачу беспрерывно и не закатываю истерики с битьём посуды, значит, мне уже не больно? Как можно так сильно держаться за репутацию и не понимать, что меня унизили, считай, на весь город! Местным сплетницам теперь долго будет, что обсуждать. – Слёзы вновь навернулись на глаза, но уже не столько от обиды, сколько от возмущения:

– Люди так часто рассуждают об эффекте бумеранга: что, мол, за любое причинённое зло обязательно придёт расплата. И где этот ваш хвалённый бумеранг? Если бы справедливость существовала, то Питер бы уже горько сожалел о содеянном!» – Непроизвольно руки сжались в кулаки, и захотелось ими разбить окно, а лучше, вдарить по смазливому лицу А́ндерсона.

Внизу опять раздалась требовательная трель телефона. «Наверное, снова из клиники». Однако вместо спокойного голоса отца я услышала, как мама громко причитает об отсутствии безопасности в современных школах и необходимости позвонить миссис А́ндерсон, чтобы выразить ей соболезнования. Я вихрем спустилась на кухню, чтобы узнать, что произошло.

– Мама, кто звонил? Что-то с Питером? – Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучали нотки надежды.

– Соседка А́ндерсонов звонила: кто-то избил Питера в конце выпускного, да так, что до утра он находился в коме. Сейчас врачи заверяют, что самое худшее уже позади. Его жизни ничего не угрожает, хоть он пока и не пришёл в сознание. Бедный мальчик! Больше никогда не сможет играть в футбол, а ведь считался таким перспективным квотербеком! – Мама так сокрушалась, словно это её сын находится при почти смерти.

– Полиция уже начала расследование, – презрительно фыркнув, добавила она.

Судя по всему, маму и её подруг возмутил тот факт, что полицейские подозревают кого-то из местных в этом вопиющем происшествии.

– Всё, что ни случается – к лучшему. Хорошо, что ты осталась дома, в безопасности, – продолжила мама, игнорируя причину, по которой я отсутствовала на выпускном.

– Я поеду к нему! – Мне нужно было убедиться своими глазами, что бумеранг справедливости всё-таки существует.

Родители отговаривали меня от визита, мотивируя тем, что Питер всё равно без сознания, и только А́дам молчал, никак не комментируя произошедшее, даже не вышел из комнаты.

Я быстро переоделась в первые попавшиеся под руку джинсы и более приличную футболку, прыгнула на любимый байк и помчалась в больницу. На входе я столкнулась с Тессой. Окинув друг дружку недружелюбными взглядами, мы тем не менее поздоровались, больница – не место для выяснения отношений. Практически одновременно мы подошли к дежурной сестре, чтобы осведомиться о состоянии Питера.

– Добрый день, юные леди, – пропела нам лучезарно улыбающаяся медсестра, что выглядело довольно странно, учитывая, что мы пришли в отделение для тяжелобольных пациентов.

– Я бы хотела навестить Питера А́ндерсона, если он пришёл в сознание, – быстро сказала Тесса.

Сестра посмотрела в компьютер и ответила:

– Да, мистер А́ндерсон пришёл в себя час назад, и его перевели в палату интенсивной терапии. Кем вы приходитесь мистеру А́ндерсону?

– Невестой, – хором отозвались мы с Тессой.

Лучезарная улыбка чуть омрачилась непониманием, но вскоре облегчённый мозг медсестры решил не заморачиваться представшей перед ним дилеммой, и она произнесла:

– Третий этаж, палата номер 303. Можете воспользоваться лифтом. Не забудьте о безопасности пациента. Хорошего вам дня. – И переключила внимание на следующего посетителя.

Мы молча зашли в лифт. Тесса, до сих пор не проронившая ни слова, кроме «привет», вдруг выпалила:

– Мне очень жаль, что Питер так гнусно поступил с тобой, А́ва. Клянусь, я ничего не знала о его планах!

– А тебя не смутило, что он пригласил меня на выпускной бал? – съязвила я.

– Мы тогда крупно с ним поссорились, а я подумала, что таким образом он решил мне отомстить.

– Таким это каким? Пойти на бал с жуткой уродиной и ботанкой А́вой Твинн? – Я стала злиться, потому что мне было проще думать о Тессе как о враге, а не просто, как о такой же, как и я, девчонке.

– Я не считаю тебя уродиной, – мягко сказала Тесса, – да, ты немного странная и отстранённая. У тебя необычные волосы и кожа, но это делает тебя загадочной, а не страшилищем. И ещё…

– Что ещё?

– Да так, ничего. В общем, мне жаль, что мы так и не подружились в средних классах.

Звякнул колокольчик, и дверь лифта открылась. Моя спутница поневоле первой вышла из кабины, а я осталась стоять с открытым ртом, не веря ушам: «Тесса Вальддштейн сказала, что хотела тогда со мной дружить! Она что, забыла, как потребовала больше никогда не подходить к ней?»

– Ты идешь? – спросила Тесса

– Д-да-да, сейчас, – кивая, как болванчик, ответила я и поспешила за ней к палате Питера.

На пороге мы столкнулись с медсестрой. Её огненные волосы всколыхнули воспоминания: «Похоже, это же та самая женщина, что сидела в кафе с миссис Го́ссипс!» Словно подслушав мои мысли, медсестра обернулась, и мне почудилось, что она мне подмигнула. Я потрясла головой, отгоняя странные причуды воображения, и сосредоточилась на причине, которая привела меня в больницу.

А́ндерсоны расстарались для любимого сыночка и организовали небольшую, но зато отдельную палату. Практически всё тело Питера покрывал гипс, лицо представляло собой сплошной синяк, голова плотно забинтована. Кровать стояла так, чтобы больной сразу видел, кто входит в палату. Заметив нас, Питер начал жутко мычать и биться в конвульсиях. Глаза чуть ли не вывалились из орбит и выражали крайний ужас. Приборы, обвивающие тело бывшего квотербека, словно клубок змей, тут же запищали. Через минуту в палату ворвались доктор и уже другая медсестра. Врач попытался успокоить больного, но тот стал издавать ещё более громкие гортанные звуки и порывался то ли встать с кровати, то ли что-то показать. Тогда медсестра молниеносно ввела пациенту успокоительное, а нас попросили удалиться.

Мы с Тессой удивлённо переглянулись, но спорить не стали и вышли из палаты.

– Как ты думаешь, что с ним? – шёпотом спросила меня Тесса. Я пожала плечами и сказала:

– Наверное, последствия травм, – но про себя подумала: «Он разнервничался, когда увидел меня. Нет, это не просто волнение, а страх. Что же такого знает Питер, что один взгляд на меня привёл его в панику?»

***

Больше я не стала навещать А́ндерсона ни в больнице, ни после выписки. Весть о том, что с ним чуть не случился сердечный приступ во время посещения двух бывших девушек, быстро разнеслась по Даун Крику. Сначала я грешила на Тессу, но где-то через пару недель, она мне позвонила и пригласила в кофейню поговорить. А́дам возражал против нашего перемирия, но мне стало любопытно, и я пошла на встречу вопреки его желанию.

Тесса ждала меня за крайним столиком возле окна. Когда-то за ним всегда сидел мистер Оак, считавшийся местным сумасшедшим. По профессии он был дендролог, а также преподавал историю штата в нашей школе. Говорят, мистер Оак тронулся умом, изучая легенды коренных американцев из племени суквомиши. Он утверждал, что наш древний дуб, растущий недалеко от городской черты – священное дерево, под которым приносились кровавые жертвы злому духу. В детстве мы с А́дамом любили подсаживаться за столик в мистеру Оаку и слушать его рассказы. Даже пытались найти обитель духа под корнями дуба, но, естественно, ничего не нашли, кроме старой норы какого-то животного.

– Привет, Тесса! Чем обязана приглашению? – С небольшим вызовом в голосе поприветствовала я одноклассницу.

– Привет, А́ва! Просто решила наверстать упущенное: скоро все разъедутся в разные стороны. Ты же в Сиэтле будешь учиться?

– Да, в Колледже искусств и наук, а ты куда поступать планируешь? Наверное, в один из университетов Лиги плюща?

– Нет, – рассмеялась Тесса, – родители не потянут моё обучение там, слишком дорого, да и отец не хочет отпускать меня куда-то без присмотра. Я еду в Мичиган, там у нас родственники.

Мы заказали по чашке капучино. Подумав, я взяла ещё и кусок любимого вишнёвого пирога и решила проявить вежливость:

– Как Питер?

На самом деле, после того как я увидела заключённого в гипс несостоявшегося бойфренда, то почувствовала себя отомщённой, и влечение к нему пропало. Чудеса, да и только! Я думала, что мне нанесли рану, которая никогда не затянется, а на деле уже через пару дней я плевать хотела на всю эту историю. Единственное, что мне причиняло боль и раздражало, так это пересуды городских сплетниц, утверждавших, что неспроста я не пошла на выпускной, и что избиение Питера моих рук дело. Некоторые даже умудрились приплести А́дама. Слава богу, у полицейских было мозгов побольше, и они понимали, что такие тщедушные особи, как мы с братом, вряд ли смогли бы нанести подобные увечья здоровенному парню. К тому же родители подтвердили, что вечером их дети не покидали отчий дом.

– Уже немного лучше, но ему предстоит провести в больнице как минимум пару месяцев. И… – Тесса запнулась, – маловероятно, что теперь он куда-то поступит. Оценки у него оставляют желать лучшего, а спортивной стипендии он лишился. Хорошо, если Питер сможет хотя бы ходить со временем, но играть точно нет.

– Мне жаль, – выдавила я из себя и так сильно сжала стакан с кофе, что он немного выплеснулся.

– А ты-то тут причём? – Удивилась моя собеседница. – Или думаешь, кто-то верит этим сплетницам? Им лишь бы языками молоть. Расслабься, шеф полиции Стоун – наш сосед, и он буквально вчера говорил моему отцу, что смехотворно считать, будто такая кроха, как ты, смогла бы так отделать квотербека. Забей, поговорят немного и отвлекутся на кого-то нового.

Пророчество Тессы не сбылось. Люди продолжили шушукаться за моей спиной. Как только я входила в магазин или кафе, все сразу замолкали и отводили глаза. Несмотря на официальную версию полиции – избиение с целью ограбления (с руки Питера пропали дорогие часы) – горожане были уверены в моей причастности.

«Не обязательно делать всё самой, – рассуждали они, – у неё мог быть сообщник. Ведь не даром бедный мальчик испугался, когда она пришла его навестить».

Мысль о том, что «бедному мальчику» могло быть просто стыдно за своё поведение, в результате которого он получил по заслугам, не приходила им в голову. Хотя и это меня делало преступницей.

«Подумаешь, бросил накануне выпускного бала. Да, некрасивый поступок, но мальчишки есть мальчишки, что с них взять. Разве можно ломать ноги по такой пустяковой причине, в сущности, невинной шалости».

Родители сильно переживали по поводу слухов. Особенно мама, которая вынужденно перестала играть в покер по пятницам, после того как миссис А́ндерсон бросила ей при всех обвинения в мой адрес. В клинике отца начался массовый отток пациентов, многие жители Даун Крика боялись лечиться у Чарльза Твинна из-за возможного осуждения общественности.

В этот воистину сложный период для мамы, когда я стала объектом досужих сплетен, папа решил, что мне всенепременно нужна собственная машина. Когда я начала убеждать его, что байка вполне достаточно, мама вскипела и тоном, не допускающим возражений, сказала:

– Совершенно недопустимо, чтобы юная леди гоняла, как какой-то парень, на мотоцикле. Я и раньше этого не одобряла, но теперь ты выросла, и нужно забыть о ночных поездках. К тому же зимой тебе будет крайне неудобно приезжать домой. Мы с отцом не сможем тебя часто навещать, у нас слишком много работы в клинике.

Было бесполезно спорить с родительницей в таких вопросах. Она не раз повторяла, что совершила ужасную ошибку, позволив отцу пойти у меня на поводу́ и приобрести «эту треклятую железяку, позорящую её репутацию». В конце концов, я сдалась и согласилась, что машина – лучший вариант для колледжа, чем мотоцикл. В середине июля я стала обладательницей Шевроле Импала 2006 года выпуска. «Машина не новая, но вполне надёжная», – сказал отец, вручая мне ключи.

А́даму никаких подарков не полагалось, и я предложила ему скрепя сердце любимый байк, чтобы хоть как-то смягчить безразличие родителей. В глазах брата расплескался бесконечный ужас:

– Спасибо… наверное, но я не питаю, в отличие от тебя, пристрастия к скорости и плохо управляемым средствам транспорта. – Я с облегчением выдохнула. А́дам заметил мою реакцию, улыбнулся и добавил:

– При крайней необходимости одолжу у тебя машину. Я, конечно, умею водить мотоцикл, но не могу представить себе ситуацию, в которой мне захотелось бы оседлать твоего железного коня. Мне кажется, такое может произойти только если встанет вопрос жизни и смерти. – Мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху: что может случиться в Сиэтле?

Я беззаботно смеялась, но в то же время внимательно смотрела на брата. В последнее время он вёл себя непривычно: стал каким-то отстранённым, почти не доставал меня контролем и комментариями насчёт участившихся встреч с Тессой. А́дам либо пропадал в городской библиотеке, либо днями и ночами зависал за компьютером, пытаясь найти какую-то информацию. Несмотря на постоянную занятость подготовкой к переезду в Сиэтл, такое почти безразличие к моей персоне А́дама обижало меня.

«Одно дело, когда Я не хочу его опеки, но большое свинство со стороны брата игнорировать моё существование». – Подобные мысли мне часто приходили в голову, пока я не убедила себя, что так будет даже лучше для нас обоих.

«Скоро мы разъедемся в разные колледжи. И хотя они находятся в одном городе, у нас не будет времени часто общаться: учёба, новые знакомства. К тому же А́дам подумывает о подработке в дневное время, чтобы не обращаться за финансовой помощью к родителям. Брату пойдёт на пользу общение с кем-то, кроме меня, а я получу больше свободы». – На этом я успокоилась и сосредоточилась на сборах. Будущее рисовалось мне радужными красками, и я с нетерпением ждала начала новой жизни в большом городе.

***

Колледж не обманул моих надежд. Мы с мамой не раз ездили в Сиэтл, но в большей степени это были шоп-туры. Дальше нужных магазинов или кафешек, куда мы заходили перекусить, я не бывала. Сиэтл всегда поражал меня разнообразием и даже некоторым величием по сравнению с Даун Криком. В отличие от А́дама я пребывала в восторге от переезда в крупнейший мегаполис в штате Вашингтон. Я находила прекрасным всё: оживлённые набережные, башня Спейс-Нидл, величественная гора-вулкан Рейнир, манящие гладью водоёмы, чудесные парки и, конечно же, музеи. Здесь открывались невиданные перспективы, от которых у меня захватывало дух. Одни фестивали чего только стоили! И люди, много разных, а главное, не знакомых с детства, людей! Ощущение свободы пьянило и манило, и я точно знала, что здесь найду друзей и обязательно буду счастлива!

Меня определили в прелестную комнату в кампусе с ещё двумя студентками. Я немного нервничала перед встречей с ними – мне никогда не приходилось делить пространство с посторонними людьми. Соседки заселились до того, как мы с родителями приехали в колледж. Поэтому, на моё счастье, когда пришло время знакомиться, я была не одна.

Я украдкой вытерла потные ладошки о задние карманы джинсов и робко постучала. Дверь открыла высокая чернокожая девушка в спортивных шортах и коротком топе.

– Привет! Ты, наверное, А́ва? – Я молча кивнула. – Я Эмма, а это, – она мотнула головой вглубь комнаты. – Аннабель. Проходи, не стесняйся.

Я шагнула за порог и застыла, не сводя глаз с девушек. Эмма напомнила мне Наоми Кэмпбелл и Лизу Лесли одновременно. В ней чувствовалось сочетание пластики и грации пантеры с мощью и неистовством ягуара.

– Привет. – Чуть хрипловатым голосом лениво поздоровалась Аннабель – миниатюрная латиноамериканка. – Добро пожаловать.

Манера речи выдавала в ней истинную дочь Техаса. Она полулежала на кровати возле окна в джинсах и футболке с надписью «Женщины могут».

В комнате царил живописный бардак: везде навалены одежда, книги, личные вещи. Глядя на столь милый сердцу беспорядок, я чуть расслабилась и поняла, что здесь мне будет хорошо. Мама же возмущённо цокнула, но ничего не сказала. Мне досталось место возле ванной, что вполне меня устроило. Вскоре, после непродолжительной беседы, в ходе которой выяснилось, что Эмма из Майами, штат Флорида, а Аннабель, как я предполагала, из Эль-Пасо, штат Техас, родители уехали в Даун Крик.

Едва за ними захлопнулась дверь, как Эмма поинтересовалась:

– У тебя есть парень или девушка? – И не успела я ответить, как добавила, хитро улыбаясь:

– Ты хоть и белая, а так ничего. Если свободна, то я не прочь за тобой приударить.

Слова застряли в горле от неожиданности. Я не представляла, как ответить, чтобы не обидеть новую знакомую. Видя растерянность на моём лице, Эмма прыснула со смеху, а Аннабель сказала:

– Не обращай на неё внимания, А́ва. Она ко всем пристаёт без разбора. Думает, что люди забудут, как она сюда поступила, если будет шокировать их своей откровенностью. – В голосе Аннабель не было издёвки, но Эмма тут же вспылила:

– А что, спортивная стипендия теперь считается чем-то позорным? Раз я чёрная и играю в баскетбол, то недостойна получить степень бакалавра изящных искусств? Таким малышкам, как некоторые, невдомёк, что учиться в колледже – это не драть глотку на сборищах фригидных баб!

– У меня рост, как у Венеры Милосской! – заорала в ответ вторая спорщица. – Это ты каланча! И у нас не сборища, а митинги в поддержку прав женщин!

– Не вижу разницы!

Я молча открывала рот, как рыба, выбросившаяся на берег, не понимая, как их разнять. Лишь спустя несколько минут догадалась, что такие пикировки – это норма, и девушки отнюдь не ссорятся. Спор завершился так же внезапно, как и начался.

– Так что насчёт встречаться, А́ва? – Я отрицательно покачала головой. – Что ж, я попыталась, – продемонстрировав голливудскую улыбку, сказала Эмма и плюхнулась рядом со мной на кровать. – А может, ты из этих параноидальных истеричек? – И показала ногой на соседку.

– Простите, но тоже нет.

– У тебя есть братья или сёстры? – спросила меня Аннабель, игнорируя подкол. – У меня вот четыре старших брата.

Я понимала, что рано или поздно такой вопрос мне зададут, но не ожидала, что так быстро. Я уже хотела рассказать им об А́даме, как резко передумала. Ведь не только брату могли не понравиться мои новые подруги, но и они, как когда-то Тесса, могли отказаться со мной дружить после знакомства с А́дамом. Я почувствовала горечь страха в горле, поэтому, помедлив, ответила:

– Нет, я единственный ребёнок в семье. – И чтобы отвлечь девушек от щекотливой темы, полюбопытствовала:

– Почему же ты присоединилась к феминисткам, если выросла среди мужчин?

– Ага, мне тоже интересно. Скажи, Анн, как девочка, которую всю жизнь носили на руках отец и братья, стала ярой мужененавистницей?

– Вот поэтому и стала, – процедила Аннабель, и её глаза угрожающе сощурились. – Ты хоть знаешь, как это расти под постоянным контролем? Когда тебе постоянно диктуют, как ты должна выглядеть, с кем дружить, как себя вести. – «Ох, как я тебя понимаю», – подумала я. – Я с трудом отвоевала право поступить именно в Сиэтл, подальше от многочисленных родственников. И, кстати, феминистки не ненавидят мужчин.

Я испугалась, что снова начнётся перепалка, поэтому решила увести разговор в другое русло:

– У вас есть хобби? Я вот обожаю гонять на мотоцикле и увлекаюсь фотографией.

– Я люблю стрелять из ружья, но у нас в Техасе это не хобби, а часть жизни. – Пожала плечами Аннабель. – Ещё верхом ездить люблю.

– Я с детства только и делала, что отрабатывала броски на заднем дворе. На другое времени не было. Зато я первая из семьи поступила в колледж, – гордо произнесла Эмма и, скрестив руки на груди, с вызовом посмотрела на нас.

Аннабель промолчала, а я коснулась запястья Эммы и сказала:

– Думаю, это потрясающий результат. Уверена, семья очень гордится тобой.

На этом разговор исчерпал сам себя, и мы начали разбирать вещи, пытаясь хоть немного привести комнату в приличный вид.

А́дам пришёл в бешенство, когда узнал, что одна моя соседка бисексуалка, а вторая – яростная феминистка. Я сразу же пожалела, что рассказала ему об Эмм и Анн. Брат попытался убедить меня держаться от них подальше, а лучше попросить другую комнату. Я искренне не понимала, почему А́дам против первых в моей жизни настоящих подруг. Они ведь такие классные: весёлые, щедрые и отзывчивые. Раньше я могла максимум мечтать о друзьях. Да, я никогда не знала одиночества, с первых дней обо мне заботился брат. Но сейчас я выросла, и мне нужно больше общения за пределами семьи.

Из-за девочек мы крупно поссорились. Сначала я сильно переживала, что сделала больно любимому брату. Затем, обдумав ситуацию, я решила дать ему время смириться с тем, что наша жизнь изменилась и, скорей всего, навсегда. А́даму тоже необходимо социализироваться: познакомиться с новыми людьми, завести приятелей и, может, даже влюбиться в кого-то. Поэтому всё реже ему звонила и писала, пытаясь дать ему понять, что не одна я вольна распоряжаться жизнью, как хочу, но и он.

Проходили дни, недели. Я с удивлением обнаружила, что втянулась в учёбу, прогулки с друзьями по Сиэтлу и перестала скучать по брату и провинциальной жизни Даун Крика. Школьные перипетии стали казаться мне далёкими и туманными. Лишь редкие поездки домой напоминали о том, что всё это когда-то имело значение для меня.

В начале февраля подруги решили затащить меня на вечеринку в честь Дня всех влюблённых, на которую должны будут пожаловать старшекурсники с юридического факультета Сиэтлского университета. Я вяло отбивалась от их приставаний. С одной стороны, давно пора развеяться и перестать корить себя за разрыв отношений с братом. С другой – на вечеринке, кроме Эммы, Аннабель и пары девочек из кампуса, не будет знакомых. По привычке я боялась неодобрения А́дама, а потом подумала: «Проклятье! А́дам сам решил уйти из моей жизни, он больше не вправе контролировать меня. Я взрослая и могу сама принимать решения!»

Я пошла на вечеринку, где и познакомилась с Доном Три́кстером. Эта встреча перевернула всю мою жизнь. В буквальном смысле.