«Проклятье! Как же, оказывается, сложно делать вид, что убита горем и принимать соболезнования по поводу «безвременной кончины возлюбленного», – думала я, в очередной раз натягивая на лицо скорбную личину и выдавливая подобающе грустную улыбку. – Наверное, жёны, отравившие мужей за их «преданность семье», чувствуют себя также: стараются не выдать истинных чувств, владеющих ими, – радости и облегчения».

Толпы сочувствующих не оскудевали: подруги, знакомые и даже преподаватели из колледжа, а до этого – соседи и, что удивительно, оставшаяся в Даун Крике кучка одноклассников, – все они доставали меня своим участием. Даже родители, знавшие правду, порой забывали о событиях, предшествовавших смерти Дона, и искренне принимали соболезнования. Иногда казалось, что мама наслаждается ситуацией: наконец она в центре внимания, и её имя упоминается рядом с сильными мира сего. А́даму такое поведение не нравилось, он считал, что нашей семье лучше не высовываться и не мелькать на публике.

Периодически я не могла себя заставить участвовать в этом спектакле. Вместо надлежащих «спасибо, я тронута» или «благодарю за участие» мне хотелось визжать, топать ногами, как капризный ребёнок, и на весь мир проорать: «Дональд Три́кстер был мерзким ублюдком и сукиным сыном! Он заслужил свою участь: собаке – собачья смерть!» Но, конечно же, я не могла так поступить и скрепя сердце продолжала играть роль безутешной невесты.

На похороны я не поехала, ещё были слишком видны синяки и ушибы на лице. Естественно, в качестве объяснения пришлось сочинить тошнотворно сладкую сказку о великой любви и нежелании видеть труп жениха. На самом деле, я боялась, что не удержалась бы, и мои последние слова о покойнике звучали бы, как: «Гори в аду, ублюдок!» или «Надеюсь ты мучался, когда подыхал».

А́дам изо всех сил берёг мою психику и отказался рассказывать подробности расправы над Доном. Только упомянул, что выродок получил по заслугам и, к сожалению, умер слишком быстро.

Честно говоря, я не узнавала себя в последнее время. Я всегда была мягкосердечной и, чего греха таить, наивной. Последние же события превратили меня в жаждущую мести фурию. Душевные раны продолжали кровоточить. Они не могли, увы, так быстро затянуться новой кожей, как физические. Из-за моих рыданий при виде кольца А́дам подумал, что в глубине души я всё ещё люблю Дона и тихо страдаю. Как будто такое вообще возможно!

На самом же деле, мои мысли выглядели так:

«Какая жалость, что я не знаю всех подробностей о том, как подыхала эта тварь!»

И плакала я от стыда и злости на себя. Ведь я действительно совсем недавно мечтала о кольце на безымянном пальце. Идиотка!

В итоге всё сложилось как нельзя лучше – церемония погребения Дональда прошла в узком кругу во избежание огласки. Парочка журналистов смогла пробраться в церковь, но их ждало разочарование – закрытый гроб и никаких скандальных смачных подробностей, связанных с покойным. А мне не пришлось плевать на его могилу публично. Кроме кучки причастных: А́дама, судмедэксперта, следователей из полиции и родителей Дона – никто так и не узнал, при каких обстоятельствах умер единственный сын Три́кстеров. И кстати, несмотря на сделанное заявление, судья и окружной прокурор так и не предприняли ни единой попытки познакомиться со мной. Думаю, сейчас они прилагали массу усилий, чтобы расследование закончилось как можно быстрее, и опасная для их карьеры история поскорее сошла на нет.

Труднее всего было обманывать Эмму и Аннабель. Когда я вернулась в Сиэтл, они окружили меня такой душевной теплотой и заботой, что на глаза наворачивались настоящие слёзы. Подруги ходили вокруг меня на цыпочках и обращались, как с драгоценной китайской вазой эпохи Мин. А всё потому, что пока я оставалась в Даун Крике, ожидая исчезновения синяков и ссадин, на плаву меня удерживали злость и благодарность брату. Необходимость постоянно играть роль держала меня в тонусе, раскисать было некогда, любой промах мог стоить обвинения в убийстве первой степени.

Стоило мне оказаться в кампусе колледжа в обществе любимых подруг, как гнев ушёл на второй план, и на авансцену вступила боль. Воспоминания о счастливых днях обрушились на меня яростным водопадом, переплетаясь причудливым узором с эпизодами иснасилования. Иногда во сне я весело хохотала над шутками Дона или видела, как мы гуляем под звёздным небом. Но чаще я просыпалась с криками, мокрая от пота, не понимая, где нахожусь. Реалистичные кошмары, в которых я чувствовала запах собственной горелой плоти и слышала издевательский смех, сводили с ума. Уже зажившие ссадины и синяки от лапавших меня рук начинали мучительно пульсировать, заставляя корчиться от боли. Я стала бояться ночи. Аннабель и Эмма поддерживали меня, как могли, списывая моё состояние на шок от гибели Дона. Я разрывалась между желанием рассказать им правду и страхом от того, что правда выйдет наружу. Вскоре я стала похожа на убитую горем невесту без каких-либо уловок.

***

На допрос меня всё же пригласили, но я знала, что этого не избежать. Мы с А́дамом тщательно подготовились и обговорили все мелочи вплоть до внешнего вида. Для посещения участка я выбрала, как и положено скорбящей невесте, траурный чёрный наряд: элегантное кашемировое пальто, ботинки на низком удобном каблуке, кожаные перчатки. Слегка отросшие волосы зачесала и забрала в пучок – просто и изящно, а поверх повязала платок в стиле героини Сьюзан Сарандон из фильма «Тельма и Луиза». Приталенный силуэт платья-футляра делал мою фигуру хрупкой, а длинные рукава удачно скрыли начавшие затягиваться ожоги. Завершали скорбный образ небольшая сумка-клатч и огромные солнцезащитные очки.

Окинув себя взглядом в зеркало перед выходом, я осталась довольна: невинный нежный ангел с бледным осунувшимся лицом и печальными, полными боли глазами.

– Примите мои соболезнования в связи с утратой жениха, мисс Твинн, – начал «беседу» полицейский, отчего-то пристально разглядывая мои руки, после того, как я сняла перчатки. – Меня зовут лейтенант Купер, я вынужден задать вам несколько вопросов, хотя и понимаю, как вам сейчас тяжело.

– Благодарю, лейтенант Купер, – едва слышным голосом ответила я и сняла очки, чтобы продемонстрировать своё бледное лицо. – Я понимаю, что это ваша работа – задавать вопросы. Постараюсь вам помочь, но боюсь, я мало чем буду вам полезна.

– Любая информация окажет содействие в расследовании. Почему вы не носите кольцо? У вас же есть кольцо? – неожиданно резко спросил Купер.

«Теперь понятно, чего ты так пялился на руки, старый хрыч. Хочешь подловить меня на таком пустяке? Не тут-то было!» – с раздражением подумала я, но вслух печально произнесла:

– Мне слишком тяжело смотреть на него. Каждый раз при взгляде на символ нашей с Доном любви сердце разрывается от боли и осознания, что мы больше никогда не будем вместе. – В подтверждение своих слов я пустила слезу и вытащила кольцо на цепочке из-за скромного декольте платья. – Я предпочитаю скрывать его от людских глаз, как и моё горе.

Похоже, лейтенант, несмотря на долгие годы службы в полиции, как и большинство мужчин, не выносил женских слёз. Он сразу сконфузился, засуетился и предложил мне воды.

– Это было бы так любезно с вашей стороны, лейтенант. Я действительно не откажусь от стакана воды, – пролепетала я, не забывая всхлипывать. Я достала из сумочки бумажный платок и принялась театрально прикладывать его к глазам.

– У меня дочь почти одного с вами возраста, – признался Купер, наливая воду из графина и подавая мне стакан. – Не представляю, что бы я чувствовал, если бы с её женихом произошла такая трагедия. Ваши родители наверняка тоже сильно переживают за вас?

«А то ты не знаешь, – мысленно прошипела я, – будто не допрашивал их через пару дней после убийства. Как же, как же, дочь у него моего возраста. Думаешь, я сразу проникнусь к тебе доверием?»

– О да, мама с папой – моя главная поддержка. Если бы не они, я, скорей всего, наложила бы на себя руки. – Решила я подлить масла в огонь. – Не знаю, как я теперь буду жить без Дональда.

– Вы ещё молодая, найдёте себе другого жениха. – Фраза прозвучала грубо даже для полицейского.

«Хм, что это значит – провокация или неумелая поддержка? Он, возможно, и выглядит пожилым тюфяком, но всё же следователю много лет. Надо придерживаться разработанной с А́дамом версии и не выдать случайно истинных чувств».

– Как вы можете такое говорить? – в притворном ужасе спросила я и добавила истеричные нотки в голос. – Тело Дона ещё не успело остыть, а вы мне уже предлагаете забыть о нём?!

«Наверное, про не остывшее тело я зря сказала, всё-таки уже почти месяц прошёл». Но вроде бы детектив не счёл мои слова неуместными и удовлетворённо кивнул.

– Мы нашли множество отпечатков ваших пальцев в квартире мистера Три́кстера-младшего.

– Это не удивительно, ведь в канун его… его уб-б-бийства, – сделала вид, что выдавливаю из себя слова, – я находилась у него дома.

– По какой причине вы оказались в квартире убитого вечером четырнадцатого февраля этого года?

– Дон пригласил меня на романтический ужин в честь годовщины нашей первой встречи. Я, честно говоря, даже не предполагала, что он сделает мне предложение.

– Который был час?

– Где-то около четверти седьмого вечера, может, чуть раньше.

– Хорошо, что произошло дальше?

– Ах, всё было волшебно: прекрасный ужин, чудесная музыка, вино, и только мы вдвоём на всём белом свете, – вдохновенно врала я, с трудом сдерживая тошноту от того, что перед моими глазами стояли совсем другие картины.

– А после ужина?

– Дональд сделала мне предложение. Он встал на одно колено и, очень мило смущаясь, попросил выйти за него замуж. – Это было самой гнусной ложью, на которой настаивал А́дам. Дон никогда не смущался и всегда брал, что хотел, считая это своим правом. – Через несколько часов я поехала домой, но по дороге решила не возвращаться в кампус, а отправиться в Даун Крик и обрадовать родителей новостями. Знаю, что неправильно садиться за руль слегка нетрезвой, но, честное слово, я выпила всего пару бокалов вина и вела машину предельно аккуратно.

– Во сколько вы покинули квартиру мистера Три́кстера-младшего и приехали к родителям?

– М-м-м, – я притворилась, что вспоминаю, – дайте подумать. К сожалению, я не смотрела на часы. Наверное, я не сильно ошибусь, если предположу, что было около полуночи, когда ушла от Дона. А в Даун Крик, соответственно, приехала около часа ночи. Я разбудила маму с папой, но, возможно, они скажут точнее.

Время всегда является важнейшей деталью, и с ней нужно быть начеку. Одно неверное слово – и ты подозреваемый.

Разумеется, я знала, от А́дама, что Дона убили между полуночью и первым часом ночи, а лейтенанту об этом было известно от коронера. Родители дали показания, что мой приезд разбудил их без четверти час.

«Если ты будешь убедительна, то полиции придётся сделать вывод, что у тебя просто не хватило времени убить превосходящего по силе жениха и успеть приехать домой, – говорил мне брат перед моим визитом в полицию. – Постарайся, чтобы они поверили тебе».

– Вы настаиваете, что всё обстояло именно так?

– Да, безусловно. А почему вы об этом спрашиваете?

– Дело в том, кхм, – Купер откашлялся, – дело в том, что на ковре помимо следов крови жертвы мы обнаружили также засохшую кровь, принадлежащую женщине. Эксперты установили, что это ваша ДНК.

Наступил кульминационный момент. А́дам не сомневался, что полиция задаст мне этот вопрос. Брат беспокоился, что кровь Дона покрыла не все следы потери невинности, поэтому существовала вероятность нахождения моей ДНК. Теперь самым сложным было покраснеть. Я принудила себя вспомнить наиболее отвратительный эпизод того вечера, и мне удалось вызвать румянец на лице. Только не от смущения, а от гнева.

– В этом нет ничего удивительного, лейтенант, – медленно произнесла я. – После того как я стала официально невестой, мы с Доном решили, как бы это правильно сказать, скрепить наш союз.

– Не могли бы вы поточнее описать ваши дальнейшие действия с убитым?

– Мы занялись любовью! Впервые! Отсюда и кровь! – Я повысила голос и в этот момент не притворялась. – До этого я была девственницей. Теперь вы довольны?!

– Да, мисс Твинн. Примите мои извинения. Конечно, это всё объясняет предельно ясно. Ещё один вопрос: после опроса ваших соседей из Даун Крика, они засвидетельствовали, что утром заметили на вашем лице кровоподтёки и ссадины. Как вы это прокомментируете?

– Всё очень просто, офицер, – сухо ответила я, давая понять, что всё ещё оскорблена его предыдущим вопросом. – Я с детства обожаю быструю езду, и все соседи в курсе моего увлечения мотоциклами. На шестнадцатилетие родители подарили мне байк, и я даже участвовала в местных гонках. Но после поступления в колледж у меня редко появлялась возможность покататься. В тот день мне хотелось летать от радости, но не учла, что давно не садилась за руль. Дорога на повороте была скользкой, и я не справилась с управлением. Пришлось положить байк на бок, чтобы избежать более серьёзных травм. Отсюда синяки и царапины.

– Но и соседи, и ваши родители утверждают, что не слышали, как вы выезжали со двора.

– Естественно, не слышали. Во-первых, мама с папой спали, когда я уходила, думаю, соседи тоже. Во-вторых, я не стала заводить мотор во дворе и катила байк аж до старого дуба, именно для того, чтобы никого не потревожить. Вы же в курсе, что наш дом почти на границе города и до указанного места чуть более мили. Есть ещё вопросы, лейтенант Купер?

– Последний вопрос, мисс Твинн. Вы знали, что ваш жених также встречался с другой девушкой, которая утверждает, что покойный собирался сделать предложение ей?

Вопрос выбил меня из колеи. Я впервые слышала о другой женщине в жизни Дональда.

«Хм, не исключено, что это правда. Дон был красивым богатым и холостым мужчиной, женщины слетались на него, как мухи на… хм …мёд, и само собой, он не мог этим не воспользоваться. Но вот чтобы прям невеста? Я не заметила ни женских вещей в квартире, ни фотографий. Неужели А́дам наткнулся на следы присутствия другой девушки и ничего мне не сказал? Или того хуже: кольцо действительно помолвочное. Брат догадался о его предназначении по каким-то признакам, но сделал вид, что это просто украшение».

Вероятно, на моём лице отразилось искреннее недоумение, потому что полицейский встал, давая понять, что допрос окончен.

– То есть вы подозреваете меня во лжи и убийстве Дона? – Чуть более резко, чем хотелось, спросила я. – Вероятно, мне нужен адвокат?

– Ну что вы, мисс Твинн, не нужен вам никакой адвокат. Если бы мы вас подозревали, то у нас был бы не душевный разговор, как сейчас, а допрос со всеми вытекающими последствиями. – Он открыл дверь допросной и отрывисто произнёс. – Вы можете идти. Благодарю за беседу. Если у нас возникнут новые вопросы, мы вас ещё раз пригласим. До свидания, мисс Твинн.

– Надеюсь, прощайте, лейтенант. – Поняв, что вот сейчас переборщила с дерзостью, мягко добавила: – Мне было приятно с вами познакомиться. Вы настоящий джентльмен. – Он мне сухо кивнул в ответ и ушёл.

Пока я шла к выходу, то почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидела чернокожего полицейского, внимательно разглядывающего меня. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Заметив, что я обнаружила его интерес, мужчина быстро склонился над бумагами, делая вид, что работает.

Выйдя на улицу, где всё ещё по-зимнему было холодно, но уже ярко светило мартовское солнце, я запахнула посильнее пальто и подняла лицо к небу.

«Надеюсь, я правильно ответила на все вопросы, и теперь полиция будет искать более подходящую кандидатуру на роль убийцы Дональда. Например, эту таинственную другую девушку. Интересно, кто она? И почему Три́кстеры, давая скудное интервью, не упомянули её? Неужели они не знали о ней, так же как и обо мне?»

Вопросов стало много, а ответов не было вовсе.

***

Убийство бывшего парня и последовавшие за ним события настолько захватили меня, что я не сразу обратила внимание на отсутствие менструации в положенные дни. Когда страсти улеглись, и жизнь начала входить в привычную колею, я вдруг осознала, что приходящее, как по часам, ежемесячное кровотечение, отсутствует уже два месяца. Чувствуя надвигающуюся панику, я пыталась убедить себя, что после всего пережитого – это норма. Логично предположить, что организм, перенёсший физический и психологический шок, просто сбился с ритма. Но мысленные увещевания не помогли, голову взорвало чудовищное озарение:

«Я! Беременна!! От насильника!!!»

К горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, словно резко наступила ночь. Каждый вдох требовал усилий. Сердце сначала пустилось в пляс, а потом стало замедляться с каждой секундой. Не в силах принять столь жуткую новость, я потеряла сознание. К счастью, в этот момент я находилась в своей комнате в кампусе, а не на занятиях или в городе. Вот в таком полумёртвом обмороке на полу меня и обнаружил брат.

Спустя целую вечность я очнулась. Голова болела адски, во рту стоял металлический привкус, видимо, падая, я прикусила губу. С трудом подняв руку, я ощупала рот – так и есть, нижняя губа немного распухла. Я попыталась сесть и тут увидела А́дама. Он неподвижно сидел в метре от меня, не делая попыток привести меня в чувство. В его задумчивом взгляде я увидела не сострадание, а любопытство. Так смотрят, скорее, на интересный неизвестный науке экземпляр редкого насекомого, чем на сестру, которая лишилась чувств и валяется на полу. Горло пересохло, но я всё же сумела прохрипеть:

– Что ты тут делаешь, А́дам? – Он никогда не приходил ко мне в общежитие, и я боялась, что кто-то из моих соседок вернётся и увидит его. Это породит множество ненужных вопросов.

– Я почувствовал, что тебе плохо. Так ясно, как раньше, в детстве. Ты помнишь, как я всегда ощущал твою боль или обиду, как свою?

Я кивнула, не понимая, зачем он вспоминает о давно минувших событиях. Феномен близнецов описан в сотнях научных статей. В них изложены результаты десятков экспериментов и приведено множество доказательств тому, что близнецы имеют особую связь и могут ощущать эмоции друг друга, при этом находясь в разных местах. Поэтому А́дам вернулся, как только понял, что я в беде.

Брат совершенно не обратил внимания на то, что мне трудно поддерживать разговор и продолжил:

– Но в этот раз всё по-другому. Я чувствую нечто новое и не могу распознать, что это. Я ощущаю одновременно и твой страх, и отвращение, и… нечто похожее на любовь. Что с тобой происходит, А́ва? – наконец удосужился осведомиться А́дам.

– Мне кажется, я беременна от одного из этих ублюдков, – зло прошипела я.

– Это точно?

– Да как я могу быть уверена! – хотела закричать я, но не смогла. Поэтому коротко ответила:

– Нет.

Брат снова уставился на меня с раздражающим любопытством, словно я неведомая зверушка. Потом его взгляд затуманился, и, продолжая смотреть сквозь меня, он рассеянно произнёс:

– Дитя насилия… Хм, так вот, о чём я не знал? Как же он так быстро определил?

«Проклятье, о ком это он? Кто обо всём знал? Кто мог предугадать всю эту мерзость, которая произошла со мной?»

Голова начала ещё больше болеть от возрастающего количества вопросов без ответов. Но прежде чем я успела что-то спросить, А́дам резко развернулся, словно его осенила какая-то гениальная идея, и направился к двери:

– Не теряй времени даром и сделай тест. К врачу не обращайся. Пока никто не должен знать, что ты беременна.

Его голос звучал так, будто он не сомневался в положительном результате. Это было настолько не похоже на поведение брата, что я даже не стала его останавливать. Я нуждалась сейчас в тишине и одиночестве, чтобы всё хорошенько обдумать.

«Если я беременна, то сразу же сделаю аборт, пока не поздно», – мелькнула у меня первая здравая мысль, и тут же я услышала жёсткий голос А́дама, чьи слова подействовали на меня как удары хлыста:

– И даже не думай избавиться от ребёнка. Он мне нужен.

К тому времени, когда вернулись Эмма и Аннабель, я уже привела себя в порядок. Об обмороке напоминала лишь слегка опухшая губа и остаточная головная боль. Проблема с горлом решилась благодаря большой чашке какао с молоком.

«Вот бы и с ребёнком можно было также поступить – «щёлк», и его больше нет».

После тихой угрозы, а я расценила запрет на аборт именно как угрозу, у меня практически не осталось сомнений, что во мне зародилась жизнь.

«И почему я раньше считала А́дама рохлей? – Этот вопрос меня занимал сейчас гораздо больше, чем перспектива стать матерью. – Когда он успел измениться? За тот год отсутствия? Или я просто не замечала в нём жестокости, уверенная, что он всегда будет меня боготворить и не просить ничего взамен?»

Спустя несколько дней купленный на всякий случай в другом районе тест превратил подозрения в факт: я беременна от одного из насильников уже почти девять недель. Вероятнее всего, отец ребёнка – ныне покойный Дон, ведь он был первым.

«Проклятье, как жаль, что А́дам уже его убил! Теперь я бы сделала всё собственноручно!»

Я не смогла связаться с братом и решила, что у меня нет другого выбора, как отправиться в Даун Крик, и рассказать «прекрасную новость» родителям. Я надеялась, что они придут в ужас и будут настаивать на аборте, однако их реакция застала меня врасплох.

Услышав о новой, как я считала, неприятности для семьи Твиннов, отец будто окаменел. Не дав жене произнести ни звука, он сказал:

– А́ва, погуляй, пожалуйста, некоторое время. Нам с мамой нужно немедленно кое-что обсудить.

Я ошалело посмотрела на родителей, выгоняющих меня на улицу в собачий холод спустя всего четверть часа после приезда. Открыв рот, чтобы запротестовать, я впилась взглядом в мать, уповая на её поддержку, но она лишь лишь попросила:

– Пожалуйста, А́ва.

Я пожала плечами, надела снова пальто и шарф и вышла из дома. На пороге я обернулась, мама с папой стояли на том же месте и смотрели мне вслед. Я вздохнула и закрыла дверь. Учитывая надвигающуюся темноту и не располагающую к прогулкам погоду, я пошла в кафе.

Почти через два часа мне позвонила мама: наконец мне позволили вернуться. Зайдя на кухню, я увидела вопиющую картину: за столом сидел отец, перед ним стояла початая бутылка виски и стакан.

«Но папа не пьёт, а мама не держит в доме крепкий алкоголь! Максимум, что мог позволить себе отец, это кружку пива в выходной или редкий бокал вина за ужином! – пронеслось у меня в голове. – Что вообще тут творится?»

Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы всё это оказалось просто сном. Родители молчали: то ли оттягивали неприятный разговор, то ли не знали, с чего начать.

«О чём они могли спорить почти два часа?»

О том, что велась яростная дискуссия на какую-то тему, можно было легко догадаться по покрасневшим щекам матери и отсутствующему взгляду отца. Я разделась и села за стол.

Наконец мама решилась нарушить тишину:

– Если хочешь знать моё мнение, то я категорически против аборта. Это не по-христиански. Грех.

Я повернулась в её сторону так резко, что у меня закружилась голова. «Кто ты? – хотелось мне спросить. – И куда ты дела мою мать?»

– Издеваешься? Причём здесь религия? Это дитя насилия, мама! По-моему, тут не о чем даже говорить. – Я искренне не понимала, зачем обсуждать очевидные вещи, и резко поставила точку над i. – Я никогда не смогу полюбить его.

Внезапно голос подал отец:

– Ты не можешь этого знать, пока не увидишь его, не так ли? А мы уже любим нашего внука или внучку. И с удовольствием поможем тебе вырастить ребёнка. Он может пожить у нас, пока ты учишься в колледже, правда, Мэри?

Мать согласно закивала. Тут я совсем растерялась: «Проклятье, да что происходит с моей семьёй? Их что, массово подменили инопланетяне?»

– Пап, мам, вы понимаете, что несёте бред? Какой внук! Какая внучка! А как же соседи? Что они скажут? Как же репутация семьи? – Я вытащила из рукава последний главный козырь.

– Ничего не скажут, – со стальным блеском в глазах отрезала совершенно чужая мне женщина, волей небес точь-в-точь похожая на мою маму. – В противном случае им будет отказано в моём обществе и расположении.

«Да уж, когда не надо, мама может прикинуться королевой в изгнании. Значит, если тебя изнасиловали, то не позорь семью, а его результат – пожалуйста, оставь. Бред какой-то! Что такого сказал ей отец, что поведение мамы изменилось на диаметрально противоположное?»

– Доченька, давай ты не будешь принимать поспешных решений, о которых впоследствии можешь пожалеть, – предложил мировую отец.

– А что по этому поводу думает А́дам? – Я с недоумением уставилась на мать.

Она почти пятнадцать лет не упоминала имя брата вслух и с блеском делала вид, что его не существует. Это был удар ниже пояса. Я настолько опешила от вопроса, что ответила правду:

– Он против аборта.

– Молодец мальчик, – произнесла мать и как ни в чём не бывало спросила, – Кто-нибудь хочет печенья? Я испекла дивное печенье с утра.

Никто не ответил. Отец молча налил полный стакан виски и залпом его осушил. Подумав, он повторил, и тут я поняла, что всё на редкость серьёзно.

– Есть разговор, – сказал он, глядя мне в глаза. – Мэри, выйди.

– Чарльз, ты уверен? Может, завтра на свежую голову… – обеспокоилась мама, не решаясь выйти из кухни. – Или вовсе не нужно ей этого знать.

– Нужно! – Отец стукнул кулаком по столу. – Давно пора, а мы всё тянули и тянули. Принеси.

Я вытаращила глаза и подобрала челюсть: тихий и спокойный папа никогда не повышал голоса на жену. Теперь уже любопытство взяло верх – что же за тайну такую скрывали почти двадцать лет родители? Мама молча ушла и вернулась с фотоальбомом и пожелтевшим от времени конвертом в руках.

– Может, я всё-таки останусь?

– Не беспокойся, мам, иди. Всё будет хорошо, – произнесла я уверенным голосом. – Клянусь, я не буду нервничать и не приму окончательного решения, пока не выслушаю всё, что хочет рассказать мне папа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и открыл старый альбом. С первой фотографии на меня смотрела серьёзная миловидная девушка примерно моего возраста: личико в форме сердца, тёмные волосы и глаза, так непохожие на мои или папы. Она одета в простое платье, единственным украшением которого служит брошь в виде фиалки. Это фото бабушки мне знакомо с детства – оно стоит на папином рабочем столе наряду со снимками меня и мамы.

С любовью посмотрев на фото матери, отец провёл дрожащими кончиками пальцев по её лицу и наконец заговорил.

– Всё детство я приставал к матери с расспросами об отце: «Кто он? Где он? Почему не живёт с нами?» И ещё сотни вопросов, которые могут задавать мальчишки, растущие без отца. Мать неизменно отвечала, что так уж сложились звёзды, и нет ничего дурного в том, что наша семья состоит из двух человек. Большего я не смог от неё узнать. Несмотря на то что мама растила меня в одиночку, её уважали и ценили. Редкий случай, когда женщину, родившую вне брака, не заклеймили шлюхой, а её ребёнка не травили другие дети. Нет, периодически, конечно, кто-нибудь из одноклассников да и дразнил меня безотцовщиной, а иногда и ублюдком, но такие случаи пресекались их родителями и учителями в жёсткой форме. Мама никогда не стыдилась того, что я появился на свет вне брака и учила меня гордиться своими поступками, а не происхождением.

– Ну да, – прервала я отца, – именно поэтому вы с мамой сначала стелились перед Доном, а потом сказали, что ваша репутация важнее того, что меня изнасиловали. Смотрю, после смерти бабушки ты вычеркнул из памяти её советы.

– Дочка, я знаю, тебе кажется, что мы с мамой бессердечные уроды, положившие на алтарь общественного мнения судьбу единственной дочери. Но поверь, это не так!

– А как же А́дам?

– А́ва, как раз о факте существования А́дама мы никогда не забывали и будем помнить до конца своих дней. Когда-нибудь ты поймёшь наше отношение к нему и, кхм, к последним событиям. Хотя я бы предпочёл, чтобы ты как можно дольше пребывала в неведении, даже ценой того, что ты будешь нас ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

Последняя фраза отца озадачила меня.

«Может, из-за алкоголя он несёт бред? Зачем скрывать от меня причины своего поведения, не делая попыток оправдаться?»

Родители всегда были странноватыми, но в настоящий момент мне стало казаться, что крыша у них поехала окончательно.

– Но сейчас, дочка, речь не об А́даме, а о твоём будущем ребёнке. Давай ты дослушаешь мою историю и, возможно, изменишь отношение к нему.

– Окей, но не жди от меня многого, хорошо?

– Я буду считать, что моя миссия выполнена, даже если ты просто задумаешься о его рождении.

Он перевернул страницу альбома, и я увидела две фотографии. На первой, очень плохого качества из-за зернистости, были запечатлены сидящая на стуле девочка лет пятнадцати и стоящий рядом с ней высокий худощавый мужчина в сутане.

– Как ты знаешь, мой дедушка был священником и весьма образованным человеком. Но, как и многие служители церкви, он зарабатывал немного, поэтому не смог послать дочь учиться в колледж. Его жена умерла от воспаления лёгких, когда маме только исполнилось тринадцать. Дед, как мог, воспитывал дочь в одиночку и занимался её образованием. Мама не обладала яркой внешностью и не могла похвастаться большим приданым, поэтому молодые люди не толпились у дверей её дома с предложением руки и сердца. Когда маме исполнилось двадцать, сильно заболел отец, и она преданно ухаживала за ним в течение восьми лет.

Я недовольно заёрзала, потому что прекрасно знала историю прадеда. Чтобы скрыть раздражение, я указала на другое фото, где, лучезарно улыбаясь, бабушка стояла на пороге какого-то здания в окружении стайки детей, и спросила:

– Что за дети? Где это снимали?

– Это городская библиотека, в которой мама работала с юности и почти до самой смерти. Она обожала читать и считала, что в книгах собрана вся мудрость мира. Также она очень любила детей: устраивала для них бесплатные литературные вечера, помогала в приюте, а также ухаживала в больнице за маленькими пациентами в тяжёлом состоянии.

Я подвинула альбом к себе и стала его листать. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, сделано возле больницы после рождения папы. На нём бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький свёрток, но рядом с ней только медсестра. Я удивилась:

– Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он ещё до твоего рождения смылся, что ли?

– Да, именно так.

– А, кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?

– Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.

– Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было. – Отец улыбнулся.

– О, ты ходил на теннис, – удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьёзный светловолосый мальчик сжимал в руках ракетку.

– Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлёкся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.

– Круто, понятно откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем, откуда средства на такие недешёвые занятия?

– Знаешь, в детстве я никогда не задумывался о том, где мама берёт деньги на нашу в общем-то хорошую жизнь. Она никогда ни в чём мне не отказывала. Я ходил на разные кружки и даже, как видишь, занимался большим теннисом.

– Так откуда баксы брались?

– Терпение, А́ва, скоро ты обо всём узнаешь.

– Размышлять о семейном бюджете я стал, только когда загорелся поступать в медицинский колледж. Стипендии мне не светило, и я решил посоветоваться с мамой, какой студенческий кредит мне лучше взять. О том, чтобы учиться на другую профессию, я даже слышать не хотел. Когда мама убедилась, что я твёрд в своём намерении стать дантистом, она велела мне не переживать о деньгах, а усиленно готовиться к экзаменам. Вот тогда-то впервые я и задумался: «Откуда у нас столько денег?»

– То есть ты так и не решился задать этот вопрос напрямую?

– Да, я знал, что она мне не ответит. Я уехал учиться и забыл о мучивших меня вопросах. Дома бывал редко, лишь на Рождество и день Благодарения. Летом предпочитал путешествовать с друзьями по стране. В одной из поездок я и встретил твою маму. Мы влюбились, поженились и, когда я закончил обучение в стоматологической школе, решили обосноваться в моём родном городе. Тем более что дедушкин давний друг предложил мне неплохую стажировку в своей клинике.

– О как, а я даже не знала, что вы с мамой жили у бабушки? Почему вы переехали?

– Не успели мы обустроиться на новом месте, как маме диагностировали рак. Она сгорела слишком быстро: через полгода её не стало. Накануне смерти она позвала меня и сказала, что пришла пора раскрыть тайну моего рождения. Ей было трудно говорить, и я запротестовал против того, чтобы она тратила последние силы на рассказ, который теперь мало что изменит в моей жизни. Меня уже не заботила личность биологического отца – я вырос и не нуждался в нём. Но мама погладила меня по щеке, сняла с шеи ключ от, сколько я помню, запертого ящика стола и вложила мне в руку со словами: «Принеси большой конверт. В нём письмо. Это важно, поверь. Я люблю тебя, сынок». Я не стал спорить с умирающей и отправился в небольшую комнатку, служившую маме подобием кабинета. В общем-то, кроме большого старого письменного стола, доставшегося от деда, и полки с любимыми книгами там ничего не поместилось. Когда я вернулся с конвертом в спальню, мама уже не дышала. Я бросился к ней, откинув злополучное письмо, из-за которого лишился возможности попрощаться с единственным родным человеком. И только на похоронах, на которые пришёл, казалось, весь город, я понял, что мама специально отослала меня, дабы мне не пришлось видеть её смертельную агонию. Она хотела остаться в моей памяти живой.

И тут я увидела слёзы на глазах отца. Он больше не смотрел на меня, а нежно водил пальцами по пожелтевшей бумаге и что-то беззвучно шептал. Я замерла, не в силах понять и прервать этот момент скорби. Наконец отец поднял на меня заплаканные глаза, взял мою руку в свою и тихо сказал:

– Я хочу, чтобы ты тоже прочитала это письмо. Вдруг история мамы поможет тебе принять правильное решение.

Я лежала на кровати и смотрела на конверт с историей бабушки, как на ядовитую змею. Мне не хотелось читать письмо. Я боялась, что оно заставит меня передумать насчёт ребёнка, хотя понимала, что именно этого и добивались все члены семьи Твинн по непонятным мне причинам. В итоге любопытство победило. Я устроилась поудобнее и достала несколько страниц, исписанных с двух сторон округлым почерком отличницы.

Письмо Софии Твинн

Дорогой, Чарльз, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет. Как только я узнала, что у меня рак в последней стадии, и мне осталось жить всего несколько месяцев, решилась рассказать историю твоего появления на свет.

В конце июля 1965 года к нам в библиотеку заглянул мужчина лет сорока с весьма необычной внешностью: его волосы и брови были практически белыми, а кожа настолько светлой, словно он всю жизнь принимал ванны из молока диких ослиц8. Но больше всего взгляд притягивали его глаза: бледно-голубые в обрамлении густых светлых ресниц, что придавало ему ангельский облик, несмотря на возраст.

Ему нужен был роман «Государь» Н. Макиавелли. Довольно редкий выбор для современного человека, поэтому я выразила удивление вслух. Мужчина застенчиво улыбнулся и сказал, что в силу обстоятельств сейчас работает коммивояжёром, но желал бы достичь большего. Несмотря на то что ему уже стукнуло сорок пять, он поступил на вечернее отделение в колледж, где им задали сделать доклад по этой книге. Из-за постоянных разъездов львиную долю домашних заданий приходится выполнять в мотелях.

Теперь я уже была покорена не только его внешностью, но и стремлением учиться. Поэтому без лишних слов я выдала ему нужный фолиант.

– Меня зовут Том, – сказал он и протянул руку. – Я немного задержусь в вашем очаровательном городке, уж больно бойко идёт торговля. Редкая удача! Как только напишу доклад, сразу верну книгу в целости и сохранности.

– София, – представилась я и ответила на рукопожатие.

Том вернул книгу через несколько дней, попутно рассыпаясь в благодарности. Отдавая роман, он коснулся моей руки и сделал комплимент по поводу натурального цвета моих волос. Мне не так уж и часто мужчины говорили приятные слова, особенно, в отношении внешности, и я покраснела, не зная, как правильно реагировать.

Том долго мялся, говорил о прекрасной погоде и прочитанных книгах. Он явно пытался найти предлог, чтобы задержаться, но так ничего и не придумал. Прощаясь, он сказал, что завтра уезжает в следующий город и надеется на обратном пути домой снова заехать к нам. Я пожелала ему счастливой безопасной дороги и сказала, что буду рада новой встрече. Том уже открыл дверь, когда я решилась.

– Не хотите завтра перед отъездом поужинать со мной? – выпалила я на одном дыхании. – Я освобождаюсь в восемь.

– С удовольствием, – согласился Том. – Давайте встретимся в девять вечера в том милом ресторанчике, который за парком. Я, к сожалению, не смогу за вами заехать, сами понимаете, собираться надо…

– Ничего-ничего, сама на велосипеде доеду, я в парке все тропинки знаю.

– Тогда до завтра. Буду очень ждать нашей встречи, – сказал Том и ушёл.

Потом я ещё долго сидела, прижав ладони к пылающим щекам, и удивлялась собственной смелости. Ни разу в жизни я не ужинала с мужчиной после нескольких дней знакомства. Нет, не так. Я никогда не приглашала на ужин мужчину.

Наверно, прочитав до этого места, Чарльз, ты сильно удивился. Ты знал меня совсем другой. Но тогда мне было уже двадцать восемь, надежды выйти замуж таяли с каждым годом, да и большинство мужчин моего возраста уже имели семью. Твой дедушка умер, и мне было очень одиноко. Поэтому не делай поспешных выводов о моей ветрености, ведь в тот вечер мы так и не встретились. Мы вообще больше никогда не виделись.

И прежде чем ты прочтёшь историю своего зачатия, знай, что я любила тебя каждую секунду с того момента, как узнала о беременности, и никогда ни о чём не пожалела.

В тот вечер на ужин с Томом я надела любимое белое платье. Оно когда-то принадлежала моей маме, и я доставала его из шкафа только по особым случаям. Конечно, ехать на велосипеде в платье жутко неудобно и непрактично, но я подумала, что свидание того стоит.

Как ты помнишь, наш парк раньше был частью огромного леса. То, что сейчас мы считаем городской достопримечательностью, когда-то отбили активисты-экологи у промышленников. Это сейчас в парке проложены дорожки и есть отдельные полосы для машин и велосипедов. Однако во времена моей молодости существовали лишь тропинки или укатанные колеи, и нужно было знать капризные повороты, чтобы не попасть в беду.

Я поехала по дорожке, выходившей прямо около ресторанчика, в котором мне назначил рандеву Том. Вдруг мне навстречу выбежала женщина. Выглядела она ужасно: светлые, почти седые волосы всклокочены, на лбу кровь, белый спортивный костюм в грязи. Я не могла не остановиться и не предложить помощь. Женщина была не местной, представилась Тамарой. Она ехала на машине в соседний городок. Надеясь срезать путь, она свернула на колею, гордо именуемую местными жителями дорогой. Однако, хоть скорость была невелика, колесо машины на что-то наехало. Тамара не справилась с управлением и врезалась в дерево. Как назло в этой части парка редко ходят или ездят люди, и она уже отчаялась выбраться. Я опаздывала, но всё же спросила:

– Вы помните, где оставили машину?

– Я не уверена, что запомнила место правильно, но вряд ли слишком далеко.

Я слезла с велосипеда и буквально на мгновение отвернулась от незнакомки. Краем глаза я увидела, как Тамара поднимает с земли камень, но не успела увернуться. Получив сильный удар по голове, я потеряла сознание.

Очнулась я на земле со связанными руками и ногами, кляпом во рту и повязкой на глазах. Я попыталась освободиться от верёвок, но тщетно. Мне стало страшно, я не знала, где нахожусь, и не могла позвать на помощь. Вдруг позади треснула ветка. Кто-то подошёл ко мне и проверил, хорошо ли я по-прежнему связана. Сердце забилось так быстро, что, казалось, инфаркт совсем близко. Некто ласково провёл ладонью по моему лицу, развязал мне ноги. Спустя мгновение я услышала шёпот: «Прости. Так надо», и это был не голос Тамары.

Я стала мычать и извиваться, попыталась пнуть похитителя. В ответ с меня резко свернули трусики, развели крепкими руками ноги, и я почувствовала тяжесть мужского тела. Ужас охватил меня, я была обездвижена. Жуткая боль пронзила плоть, а по щекам потекли слёзы. Никогда, даже в страшном сне я не могла себе представить, что лишусь невинности подобным образом. Кошмар продолжался несколько часов. Когда насильник заканчивал своё дело, он связывал снова мне ноги. К сожалению, я больше не теряла сознания. С каждым разом я становилась всё пассивнее и не пыталась освободиться. Я просто хотела умереть, потому что не знала, как дальше жить обесчещенной.

Но моё желание не исполнилось. Насытившись, насильник снял путы, но только с рук и ног. Я услышала стремительно удаляющиеся шаги и попыталась быстро снять повязку, чтобы увидеть, кто это был, но затёкшие руки плохо меня слушались. Освободив наконец глаза, я обнаружила, что уже глубокая ночь. Мужская фигура отдалилась на приличное расстояние, и всё что мне удалось рассмотреть при свете луны – это белый спортивный костюм. Раздался звук заведённой машины, и я увидела свет слепящих фар.

Через некоторое время я смогла встать на ноги и, спотыкаясь о корни деревьев, побрела наугад в сторону города. Не знаю, сколько я бродила, но в итоге вышла к месту, где встретила Тамару – сообщницу изверга, изнасиловавшего меня. Там же валялся мой велосипед. Я села на него и, сжав зубы от раздирающей боли, поехала домой. Благо только занимался рассвет, и никто из горожан мне не встретился. Добравшись до квартиры, я первым делом пошла в душ и долго стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя всю эту грязь. Как следствие, я заболела, и это даже обрадовало меня – не придётся смотреть людям в глаза. Мне казалось, что каждый теперь поймёт, что я блудница.

Началось воспаление лёгких, и я снова понадеялась на скорую кончину, но врачи вытащили меня. Вскоре я обнаружила, что беременна, но мысль об аборте даже не возникла. Вера в Бога и собственные принципы не давали мне права на убийство своего ребёнка. Я уже любила ещё нерождённое чадо, несмотря на то, что его отцом было чудовище.

Долго я не смогла бы скрывать своё положение, поэтому мне пришлось довериться старым друзьям отца – главному врачу больницы и шерифу. Я больше не стыдилась того, что стала жертвой, но не хотела обвинений в прелюбодеянии со стороны жителей города. Шериф отругал меня, что я не пришла к нему сразу, потому что теперь шансов найти хотя бы Тамару практически не существовало. Однако он попросил меня нарисовать портрет сообщницы, чтобы разослать по ближайшим городам и попытаться отыскать её следы. Я с детства хорошо рисовала, но художница из меня так и не вышла: книги привлекали больше, чем краски.

Как только живот стал виден, в городе случился скандал: «Дочь священника беременна незнамо от кого!» Мне стали приписывать романы чуть ли не с половиной женатых мужчин, несмотря на то, что мои обстоятельства уже не были тайной для большинства горожан. Я не захотела оправдываться, убеждать всех и каждого в своей невиновности и ходила с гордо поднятой головой. К рождению ребёнка страсти улеглись, кумушкам надоело сплетничать обо мне, и в городе снова воцарился провинциальный мир.

Наверное, ты не раз задавался вопросом: «Откуда у нас столько денег сначала на хорошую безбедную жизнь, а потом на колледж?» Ведь я с молодости работала в библиотеке, а мой отец был нищим священником.

Когда я вернулась домой с тобой на руках, то обнаружила под дверью конверт с наклеенными буквами, явно вырезанными из газетных заголовков – СОФИИ ДЛЯ СЫНА. Открыв его, я увидела там деньги. Пять тысяч долларов. Первым желанием было выкинуть подношение насильника. Однако, подумав, я решила, что они пригодятся, чтобы обеспечить твоё будущее, Чарльз. С тех пор каждый месяц вплоть до окончания тобой колледжа я получала конверт с деньгами.

Я давно простила твоего отца. Да, он поступил отвратительно и чудовищно, и ему нет оправдания. Но он мне подарил тебя, моего любимого сыночка, и я была счастлива целых двадцать три года.

Прости, что не рассказала всё тебе раньше, но я боялась, что ты возненавидишь меня, и не хотела, чтобы ты почувствовал себя ущербным из-за своего происхождения.

Люблю тебя больше всего на свете.

Твоя мама.

***

Бабушкина исповедь потрясла меня, но не переубедила в необходимости сделать аборт.

«Возможно ли полюбить ребёнка лишь потому, что он часть меня? Так ли силён материнский инстинкт, как считают? Можно ли, глядя на своё чадо забыть, как он зачат?»

Вопросы к самой себе накапливались, а ответы так и не приходили в голову. Раздражительность от непонимания, какое решение будет истинно правильным, росла день ото дня. Я замкнулась в себе и практически перестала общаться с подругами. Они не понимали, чем могли так меня обидеть, а я была не готова рассказать им, как обстоят дела. Я опять стала носить бесформенную одежду: так я могла отсрочить распространение новости о беременности. Я не хотела, чтобы меня начали поздравлять с рождением отпрыска Дона раньше, чем буду к готова к новой порции лжи. Также меня пугала вероятность того, что когда Три́кстеры узнают о ребёнке, они могут захотеть проверить отцовство Дона, и неизвестно, какие результаты покажет тест.

До предельного срока аборта по законам штата оставалось несколько недель. Мысль о том, что у меня есть ещё время для принятия, вероятно, самого важного решения в жизни, успокаивала. Зато активизировались родственники.

Мама не единожды заводила разговор о том, какие меня ждут последствия после первого аборта. Призывала меня подумать о будущем, ведь я могу лишиться возможности иметь детей. Это меня страшно бесило, потому что я сомневалась: а хочу ли я вообще детей?

Папа, после того как я ему вернула письмо бабушки, просил простить этих выродков ради моего спокойствия и будущего ребёнка.

А́дам не предлагал никому отпускать грехи. Он просто заявил, что я должна произвести на свет здоровое чадо, а дальше могу делать с ним, что захочу. Даже предлагал тут же отдать его на усыновление. Почему-то после таких слов у меня всё внутри воспротивилось подобному ходу событий. Я терялась в догадках, почему брату так важно появление на свет племянника.

Чем больше на меня давили со всех сторон, тем яростнее я сопротивлялась.

Всё изменилось после первого визита к врачу, разумеется, в Сиэтле и под вымышленным именем. Я не хотела, но родители настояли на полном обследовании. Когда я услышала, как бьётся сердце моего малыша, то вдруг приняла реальность: он уже живой человечек, и аборт – осознанное убийство. Глядя на экран монитора, я почувствовала прилив странной нежности, и у меня защипало в глазах. Выйдя из кабинета врача, я поняла, что хочу этого ребёнка несмотря ни на что. Однако сообщать семье о принятом решении не торопилась. Особенно А́даму. Меня пугала его настойчивость.

Выждав пару недель, я всё же отправилась в Даун Крик. Родители засветились от счастья, узнав, что я собираюсь рожать:

– Ты не пожалеешь, доченька, о своём решении, я тебе обещаю. Мы с папой сделаем всё, чтобы помочь тебе с малышом, – смахивая слёзы радости, сказала мама.

Каждый раз, когда она вела себя таким образом, то есть не как обычно, это повергало меня в шок и кратковременный ступор.

«Наверное, я никогда к этому не привыкну», – снова подумала я, глядя на мамино лицо.

– Да-да, – вторил ей отец. – Ты сможешь вернуться к занятиям после родов. Ни о чём не беспокойся. А́даму уже сказала?

– Пока нет. Позже сообщу.

– Уверена, он будет рад, – удивила меня своей репликой мама.

– Не исключено, – протянула я.

Часов в шесть вечера меня страшно потянуло в сон и, даже не поужинав, я отправилась спать.

На следующий день третьего мая я встала поздно, уже давно миновал полдень. Мама хлопотала у плиты и собиралась готовить панкейки. В окно кухни я увидела свой мотоцикл, который должен стоять в гараже.

– Мам, а что делает байк во дворе? Папа затеял уборку в гараже?

– Доброе утро, соня. Нет, вчера поздно вечером, ты уже спать легла, заглянул А́дам и попросил взять мотоцикл. – спокойно сказала мама, не переставая взбивать тесто. – Я разрешила. Ты ведь не против, правда? Утром он его вернул.

– А́дам приходил, и вы разговаривали? – Я вытаращила глаза. – Кто ты, и куда дела мою мать?

Мама улыбнулась левым уголком рта, давая понять, что оценила шутку:

– Он вырос хорошим мальчиком. Так тебя любит и готов защищать до последнего вздоха. Я была несправедлива к нему. И, как человек, всегда признающий свои ошибки, я извинилась перед ним. Он простил меня, представляешь? Милый мальчик.

От изумления у меня отвисла челюсть, и я села прямо на ступеньки, не зная, что сказать. Столько лет я убеждала родителей, особенно мать, в том, что брат – хороший человек и нуждается в их любви, но всё без толку. Но стоило им оказаться на одной стороне по поводу аборта, как они уже «дружат» против меня. Словно не видя моей реакции на воссоединение семьи, мама продолжила:

– У нас с А́дамом, дочка, к тебе небольшая просьба. Не могла бы ты до конца семестра по уик-эндам приезжать домой? Наверное, тебе будет трудновато каждую неделю садиться за руль. Хочешь, папа тебя будет забирать из Сиэтла и отвозить обратно?

– У нас с А́дамом?! Ну офигеть! Всего день, как помирились и уже плетёте заговоры против меня!

– Какие заговоры, А́ва? Мы просто все беспокоимся о тебе и малыше.

– Я уже сказала, что оставлю ребёнка, что вам от меня ещё надо? – рассвирепела я.

– Не волнуйся, милая, – безмятежно выпекая панкейки, «пропела» мама. – Тебе вредно. Лучше садись и поешь, пока выпечка не остыла. И возьми свой любимый кленовый сироп, ты же наверняка голодная?

Я хотела ответить, что ничуть, но в животе громко заурчало.

– А́дам присоединится к нам? – ехидно спросила я, усаживаясь за стол.

– Нет, у него какие-то дела. Но он обещал заскочить на следующей неделе, как управится.

На кухню заглянул отец:

– Доброе утро, милая.

– Доброе утро. Папа, ты тоже вдруг стал общаться с А́дамом? – Я не хотела, чтобы это прозвучало так агрессивно, но неожиданное изменение поведения родителей раздражало.

– Да, перекинулись парой слов с утра, когда он возвращал байк. Выглядел, надо сказать, уставшим. Я предложил ему остаться, но он вежливо отказался, сослался на неоконченные дела.

– Да что с вами такое! – взорвалась я. – Больше десяти лет вы делали вид, что его не существует, а теперь мы дружная семья?

– Разве не этого ты всегда хотела, А́ва? – мягко спросил меня отец. – Почему же ты сейчас на нас сердишься?

Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, почему я так зла на родителей?

«Может, ты ревнуешь, – мелькнула гаденькая мысль. – Раньше любили только тебя, а теперь придётся делиться вниманием с братом».

Я затрясла головой, пытаясь отогнать непрошенные выводы.

– Я не сержусь, пап, – слукавила я. – Просто столько событий за последнее время, наверное, нервы шалят.

– Так, хватит разговоров, – вклинилась мама. – Давайте ешьте, пока панкейки не остыли окончательно. А вечером папа отвезёт тебя в Сиэтл, если хочешь.

– Не, не надо, – сказала я с набитым ртом. – Я беременна, а не инвалид. Справлюсь. В конце-концов у меня срок всего лишь одиннадцать недель.

После завтрака я отправилась гулять. Теперь для здоровья малыша мне нужно было чаще двигаться и дышать свежим воздухом. Не торопясь, я дошла до дуба и решила немного отдохнуть. Вокруг уже полным ходом дело шло к лету. Солнце пригревало весенними, ещё не обжигающими лучами. Речка манила прозрачными водами. Земля вокруг старого исполина покрылась мягкой зелёной травой. Ветер доносил чудесный запах магнолий, которыми так славится наш город. Я не заметила, как появился А́дам и сел рядом.

– Привет, А́ва. Как твоё самочувствие?

– В последнее время все только и справляются о моём здоровье, – съязвила я в ответ. – Зачем брал байк?

– Ты против? Мне было нужно уладить одно дело, а машины у меня нет. Я бы спросил разрешения у тебя, но ты уже спала, не хотел тебя будить. Вот и пришлось заручиться согласием мамы.

– Смотрю, ты больше не называешь её «маман»?

В ответ А́дам пожал плечами.

– Тебя это тревожит?

– Немного, пожалуй, – призналась я.

– Не беспокойся, А́ва. – А́дам поднялся с земли, посмотрел на меня сверху вниз. – Ничего не изменилось. Ты по-прежнему для меня важнее всех на свете. И для родителей тоже.

– Даже важнее моего ребёнка? – не удержалась я.

– Когда-нибудь ты поймёшь, зачем я настаивал на его появлении.

«Вот снова это: когда-нибудь ты узнаешь, когда-нибудь ты поймёшь!»

– Ты по-прежнему ничего к нему не чувствуешь? – спросил брат и пристально посмотрел на меня.

– Да, ничего не изменилось, – солгала я.

–Ладно. Тогда увидимся на следующей неделе, – и ушёл.

Я осталась на берегу реки, пытаясь понять, зачем скрываю от А́дама, что хочу этого ребёнка и даже, наверное, уже люблю. Каждый раз, когда брат спрашивал о моих чувствах, я ощущала потребность защитить своё чадо от него. Это было странно, ведь я знала, что А́дам никогда не причинит вреда ни мне, ни своему будущему племяннику. Поэтому для отвода глаз я согласилась каждые выходные проводить в Даун Крике.

Всё стало хорошо и гладко, жизнь потекла своим чередом, пока я не познакомилась с детективом по имени Джек. Судьба снова совершила кульбит и в который раз поставила меня перед выбором: брат или любовь?