Они укрепили балки на двери всеми досками, какие только были в башне, Тухмель достал откуда-то молоток и гвозди, чтобы сколотить наугад конструкцию, в то время как Гайм, Орсена и Ансельм прикладывали все силы, чтобы удержать ее закрытой. Как только был забит последний гвоздь, барьер задрожал, поскрипывая и постанывая под неослабевающей яростью монстров снаружи.

"Сколько часов осталось до рассвета, как вы считаете, капитан? спросил Тухмель, вытирая ладонью пот и красную грязь со лба.

Слишком много, но Гайм этого не сказал. По его подсчетам, время было лишь немного за полночь, а значит, до рассвета далеко. "Скоро мы будем считать трупы в утреннем тумане", - солгал он с ворчливой уверенностью. "И все же, сержант, было бы неплохо проверить бочку с водой".

Тяжелая челюсть мужчины задвигалась, когда он попытался справиться со страхом, а в глазах появилось выражение, которое Гайм видел у многих солдат: виноватое облегчение, возникающее после того, как он выжил в битве, в которой погибли его товарищи.

"Мои ребята... - начал он, но голос быстро затих, а он застыл и двинулся к бочке с водой.

"Если ты не возражаешь?" спросил Гайм, поворачиваясь к Орсене и указывая на дверь.

"Ниже достоинства Ультрии из Атерии - опускаться до роли привратника", - ответила она с сарказмом. Ее веселье быстро улетучилось, когда от еще более интенсивного стука по деревянным перекрытиям пробежала тревожная дрожь. Вздохнув, Орсена прижала руки к балкам и пробормотала: "Один из них укусил меня, знаешь ли". Она кивнула на предплечье, которое, насколько мог судить Гайм, оставалось таким же бледным и безупречным, как всегда.

"Я почувствовала это, - нахмурившись, продолжила она. "Было очень больно. Но, как видишь, ни крови, ни следов. Я задаюсь вопросом, Ваше Высочество, действительно ли могу умереть, и это пугает меня больше, чем любая другая мысль, которая когда-либо приходила мне в голову".

Различные бессмысленные заверения и несколько жестоких острот пришли ему на ум, когда он посмотрел на ее опущенное лицо. Даже пораженное горестными размышлениями, оно сохраняло ту же почти абсурдную красоту, которая выдавала в ней нечто нечеловеческое, нечто, что могло бы перерасти в чудовище, если бы демон в клинке когда-нибудь завладел ее душой. Впрочем, то же самое относилось и к нему на протяжении многих лет.

"Если мы переживем это, - сказал он, - я не сомневаюсь, что наша миссия проверит эту теорию до конца".

На ее губах мелькнула улыбка. "Вы произносите такие зажигательные речи, Ваше Высочество. Теперь я понимаю, почему вас сделали королем".

Гайм негромко рассмеялся. "Я должен посоветоваться с Лексием".

"Этот звук", - сказала она, и веселье исчезло с ее лица. "Когда наши мечи встретились. Что это было?"

"Не знаю. Я еще никогда не скрещивал меч с другим проклятым клинком".

"Они услышали его, мертвые. Это как-то повлияло на них, заставило их колебаться".

"Тогда мы можем использовать это, и столкновение трех клинков может привести к чему-то еще более мощному. Уверен, у Лексия найдется пара мыслей, которые могут оказаться полезными".

Когда он направлялся к лестнице, ведущей в склеп, его отвлек вид покрытой потом фигуры Гэлвина. То, что оруженосец так долго цеплялся за жизнь, свидетельствовало о его поразительной стойкости, но, судя по все более прерывистому дыханию и неровному вздыманию груди, конец был близок. Отец Лотар сидел рядом, продолжая прижимать влажную прохладную ткань к измученному лбу умирающего. Гэлвин что-то невнятно бормотал, его лицо было серого оттенка, что придавало ему больше сходства с хищными тварями снаружи.

"Уилл..." Гэлвин застонал, запрокинув голову и моргая невидящими глазами. "Ты выслушаешь мои... откровения, отец?"

"Конечно, сын мой, - заверил его Лотар, беря оруженосца за руку. "Мы обойдемся без формальностей, а? Просто говори по душам и знай, что Воскресшие все простят".

"Они... могут", - прошептал Гэлвин. "Но простит ли он? А она... Эльсинора?"

Весомость, с которой он произнес это имя, заставила Гайма приостановиться. В произнесении одного имени можно услышать многое: тоску, потерю, сожаление, преданность. Гайм слышал все это сейчас, как когда-то слышал в своем собственном голосе, когда говорил о жене, которую потерял в церковном пламени.

"Ты примиришься со всеми", - сказал Лотар. "В Высших Сферах".

"Она узнает, что я потерпел неудачу..." Осунувшееся лицо Гэлвина внезапно оживилось, чувство вины и страха добавило блеска в его ранее потускневшие глаза. "Она будет винить себя. За то, что потакала Ансельму... за то, что заставила меня пообещать оберегать его. Но это не так, отец. Я бы приехал, даже если бы... она не пожелала этого. Но она так плакала в тот день, когда мы уезжали... оплакивала свою ненавистную мать, из-за которой мы оказались на этом пути. Оплакивала Ансельма и его слепую преданность... оплакивала нас. Ради любви, которую мы разделяли... и скрывали… Я не хочу, чтобы она плакала, отец".

Тихий выдох привлек внимание Гайма к Ансельму, стоявшему неподалеку с бесстрастным лицом и смотревшему на Гэлвина немигающим взором. Было ясно, что он слышал каждое слово.

"Я поступил... неправильно, отец", - взмолился Гэлвин, вцепившись руками в рукава рясы священника. "Предал своего единственного настоящего друга... человека, которого я называю братом. Так много раз... Я хотел сказать ему... но боялся, что он сделает. С собой... с ней..."

Чувствуя дискомфорт от своего вмешательства в чужую жизнь и заметив, как мрачный румянец начинает заливать лицо рыцаря, Гайм отвернулся и стал спускаться по ступеням в склеп. Если Ансельм решит убить своего оруженосца, это, по правде говоря, будет милосердием.

Сначала он подумал, не сбежал ли Лексий из склепа и хранилища, поскольку ученого нигде не было видно. Однако шорох ткани и скрежет металла о камень привлек его внимание к дальнему концу зала. Лексий стоял на четвереньках и обтесывал острием Зуба Кракена основание самой старой гробницы.

"Это всего лишь небольшое смещение", - объяснил ученый, взглянув на Гайма, прежде чем продолжить работу. И размеры этого саркофага немного больше, чем у других. Все остальное в этом склепе поражает своей однородностью. На это должна была быть причина".

Опустившись на корточки, Гайм увидел, что Лексию удалось отколоть достаточное количество камня, чтобы открыть узкую, но заметную щель между основанием гробницы и каменными плитами. Он увидел только непроглядную тьму под отверстием, но оттуда также исходил затхлый запах, приправленный хорошо знакомым ему едким запахом.

"Гробница под гробницей", - кивнул он, доставая Безымянный Клинок и присоединяя его твердую сталь к усилиям Лексия. В результате нескольких минут труда щель удалось расширить, но даже с проклятыми клинками было ясно, что для рытья отверстия достаточного размера потребуются дни работы.

Переключив внимание на саркофаг, Гайм провел рукой по его древнему каменному боку, а затем попытался сделать пробный толчок. Он не ожидал ничего хорошего и предполагал, что ему придется позвать Орсену, чтобы сдвинуть эту штуку с места, поэтому удивился, когда она повернулась на дюйм влево, обнажив еще большую щель.

"Это не гробница, - со вздохом самобичевания вздохнул Лексий. "Это дверь."

Вместе они толкнули саркофаг, открыв отверстие достаточных размеров, чтобы в него можно было войти. Взяв факел, Гайм опустил его в мрачное отверстие, мерцающий свет заиграл на покрытых паутиной ступенях, спускающихся в пыльную пустоту. Ему не впервой было бывать в темных и неприступных местах, но это заставило его задуматься. Даже лишенный демонической проницательности Лакората, он был достаточно хорошо знаком с уникальным ощущением покалывания кожи и бурления в кишках, которые указывали на призрачное присутствие внизу.

"Надо бы позвать остальных, - заметил Лексий, вглядываясь в тени.

"Сила Орсены нужна, чтобы удержать дверь, и, если здесь есть меч, будет лучше, если Ищейка будет держаться от него подальше."

"На случай, если у нее возникнет искушение забрать его, я полагаю?"

"Вполне." Гайм вздохнул и начал спускаться по ступеням. "Она готова вынести любое бремя ради спасения Экири, но я не потерплю, чтобы она страдала от тяжести проклятого клинка".

Хотя ступени были покрыты густой паутиной, ему было ясно, что по ней не так давно был проложен проход. Толщина серых занавесей над его головой указывала на то, что тот, кто недавно проходил по этому проходу, был не так высок, как он.

"Что бы здесь ни было, - сказал он, наклоняясь под низким сводчатым потолком, пыльные клочья шипели в свете факелов, - Экири уже нашла это".

"Без сомнения, ведомая Хрустальным Кинжалом", - добавил Лексий. "Похоже, ее демон знает больше вашего, милорд".

С губ Гайма хотела сорвалась язвительная шутка по поводу невежества Лакората, но тут же угасла. Конечно, это было правдой, что для столь древнего существа демон постоянно демонстрировал поразительную неосведомленность. Однако Гайм знал, что это в основном следствие безразличия, а те сведения, которыми Лакорат все же решал поделиться, зачастую были весьма скудными и на самом деле составляли лишь малую толику того огромного запаса знаний, которым он обладал. Если демон, обитающий в Хрустальном Кинжале, действительно знал больше, это делало его действительно грозным противником.

Несколько шагов под низким потолком - и короткий проход привел в более просторную комнату. Когда Гайм вошел, мурашки по коже усилились, хотя тени оставались неизменными. Свет факела мерцал на древних, грубо отесанных фундаментах, на которых была построена крепость Блэкфайр. Широкие колонны образовали круг вокруг центрального углубления. Пройдя глубже, Гайм с факелом в руках обнаружил гроб в центре помещения. Это была не искусно сделанная гробница, как те, что были выше, а простой ящик из старого, частично сгнившего дерева, но его обитатель был далек от разложения.

Фигура была облачена в рыцарские доспехи, которые ярко сияли в пламени факела, не тронутые ни паутиной, ни пылью. Руки в латных перчатках покоились на нагруднике, под которыми лежал меч. Его древний дизайн был очевиден для опытного глаза Гайма: однолезвийный клинок, слегка изогнутый вперед, с бронзовыми рукоятью и гардой. Такой меч был изображен на фрагментах керамики легендарных времен, предшествовавших возвышению Валькериса. Он не сомневался, что это и есть Глефа Некроманта.

Однако больше всего его внимание привлек не этот мифический предмет, а лицо его владелицы, ибо это лицо было ему знакомо.

"Айлин, - вздохнул Гайм. Хотя в ее чертах не было признаков жизни, она оставалась той женщиной, которую он в последний раз видел умирающей на поле Святой Мары, с руками, зажатыми на кровоточащей ране в животе. Ее черные, как смоль, волосы отливали тем же блеском, черты лица были удивительно спокойными в своей орлиной красоте, так непохожие на ту свирепую женщину, которую он знал, красоту которой скорее подчеркивал, чем портил шрам на лбу.

"Ты знал эту женщину?" спросил Лексий, когда Гайм поднял и неуверенно отнял руку от ее лица.

"Это леди Айлин Хардейса", - ответил он, и слабая улыбка заиграла на его губах, несмотря на всю невозможность происходящего. "Ее называли Роза со Стальными Шипами. Она была на моей стороне... на стороне Разрушителя во всех его битвах, и она была великолепна в своей ярости. Она погибла на поле Святой Мары. На той заколдованной картине в галерее Орсены это хорошо изображено".

"Тогда как она может быть здесь, держать этот меч...?"

Голос ученого затих, когда комнату наполнил новый звук - мягкое, свистящее шуршание по камням, перемежаемое скрежетом, в котором Гайм узнал стук кости о гранит. Казалось, он доносился со всех сторон. Гайм и Лексий повернулись, чтобы осветить камеру факелами, но увидели лишь клочья трепещущей паутины. Затем звук внезапно прекратился, и наступила полная тишина, которую нарушил голос, больше похожий на дуновение пыльного ветерка.

"Это вы, сир?"

Несмотря на его странность, несмотря на явно неестественное происхождение, Гайм знал этот голос. Его каденция, его доброта были безошибочно узнаваемы даже сейчас. Медленно повернувшись, он направил факел в сторону, чтобы осветить фигуру, созданную из обломков этой гробницы. Паутина и пыль, клубясь, образовывали конечности, туловище и шею, на вершине которых находилось что-то вроде головы. Покрытая грязью паутина сложилась в лицо, хотя Гайм мог разглядеть за ней коричневую от времени кость и зубы черепа и челюсти. Маска из паутины двигалась и подергивалась, пока не превратилась в другое лицо, которое он знал.

"Лорент..." Гайм шагнул к нему, но тут же остановился. Секунду он мог только смотреть на этот отвратительный призрак, на эту пародию, возможно, на единственного человека, которого он когда-либо открыто называл героем. "Ты..." Он запнулся, сглотнул и с трудом выдавил из себя слова. "Ты пришел, как и обещал. Ты пришел, чтобы заявить права на крепость Блэкфайр".

"Я пришел, сир. И привел свою любовь, чтобы она стала моей госпожой". Призрачная рука Лорента подняла пылинки в неподвижный воздух, указывая на нетронутое тело Айлин. "Посмотрите, как она прекрасна. А еще - как неподвижна". На его подвижном, едва различимом лице появилось выражение безграничной печали. "Странно, не правда ли, сир, что наши амбиции в итоге пошли прахом? Вы завоевали королевство, чтобы потом оставить его. Я завоевал ее сердце, но лишь для того, чтобы прижать ее к себе, когда она умирала. Она сказала мне, знаете ли. Перед последним вздохом. Она сказала мне, что любит меня..."

Голос Лорента затих, когда он погрузился в размышления о мертвой, но не разложившейся женщине в гробу. Гайм не хотел думать, сколько лет призрак его друга потратил на эти поиски, сколько времени он пролежал в одиночестве и с разбитым сердцем в этом углублении в земле.

"Меч, Лорент, - подсказал он. "Я должен знать об этом мече".

"Это мерзкая вещь, сир. Хуже даже того клинка, что вы нашли в Салише. Ужасная, проклятая вещь... Я нашел ее здесь, в недрах этих развалин, которые, как я думал, могут стать моим домом. Старые предания об Орвине Блэкфайре и его многочисленных темных делах привели меня к нему. Клинок, способный воскрешать мертвых, так говорили мне здешние старики. В безумии своего горя я решил, что он воскресит ее. Я был глупцом, сир. Худшим из дураков..."

Призрак Лорента переместился, паутина и пыль превратились в облако, а затем снова в фигуру коленопреклоненного человека, чья тонкая, как паутинка, рука провела по неподвижному лицу Айлин. "Существо в клинке шептало мне, давало обещания... все это ложь, но мне так хотелось верить. Тогда я взял в руки меч и призвал демона вернуть мне Айлин, и он сделал это. Он изгнал тление, омрачившее ее труп, сделал ее снова целой, но не живой. Женщина, поднявшаяся из гроба, была всего лишь прекрасным трупом, глаза которого светились зеленой злобой, нацеленной на резню и жестокость, которые доставляли удовольствие тому, кто поднял ее.

"Тогда я осознал свой грех, сир. Я понял, что натворил. Все безумие покинуло меня, когда я увидел Айлин такой, какой она никогда не была. Только усилием воли я удержал демона в мече. И хотя он гневался на меня, наказывая многими муками, я все же держал его в узде и запечатал гробницу, чтобы ни он, ни я, ни Айлин никогда не смогли покинуть это место. Последним усилием воли я погрузил проклятый клинок в собственную грудь, лег на тело Айлин и вложил его в ее руки как раз в тот момент, когда жизнь покинула меня.

"Так мы и лежали, сплетенные воедино на бессчетные годы, пока мое тело не превратилось в кости, а затем в прах, а она, пропитанная злобой меча, оставалась неизменной. В конце концов, такова была наша судьба: она стала трупом, а я призраком, потому что в старых сказках была доля правды. Когда-то ведьма прокляла этот замок, разгневанная жестокостью Орвина Блэкфайра. Его призрак все еще цепляется за эти камни, но это уже засохшая, едва осознающая себя тварь. Ибо такова судьба проклятых - существовать после смерти: лишенные чувств, мы ускользаем в тень, чтобы стать мерцанием на краю зрения смертных. Я, однако, не увял, ибо Айлин поддерживает меня. Ее красота и мое собственное отчаяние - вот моя подпитка. Что может быть хуже, чем остаться в этом месте навсегда, вечным свидетелем всего, что я потерял?"

"Пока не пришла Экири", - сказал Гайм. "Девушка с Хрустальным Кинжалом. Она приходила сюда, не так ли?"

"Я не слышал ее имени, ибо она говорила не своим голосом. Голосом демона. Я понял, что она потерпела неудачу там, где я преуспел, - ее воля не сдержала демона в клинке. Но я не мог винить ее за это. Я почувствовал силу этого демона, Калтраксиса, как он себя назвал, и сомневаюсь, что даже вы смогли бы противостоять ему, сир".

Призрак Лорента снова переместился, призрачные руки заиграли над Глефой Некроманта. "Тварь в нем тоже боялась его, я это чувствовал. Что за порождение Инферно может вселить ужас в другого демона? Калтраксис смеялся над ним, дразнил его. 'Ты будешь полезен, брат, - говорил он Глефе. "Радуйся знанию, что хотя бы раз за все твое жалкое существование я благословлю тебя даром важности". А потом он засмеялся... Каких только ужасов я не насмотрелся, но этот смех леденит даже мое отсутствующее сердце".

"Что..." начал Лексий и закашлялся, прежде чем сумел сформулировать свой вопрос. В большинстве случаев он был стойким человеком, но, казалось, одного разговора с призраком было достаточно, чтобы вывести его из себя. "Что он сделал? Как он пробудило силу меча?"

"Просто прикоснувшись к нему, добрый сэр", - ответил Лорент. "Вот и все. В этом прикосновении был приказ, я почувствовал это. Демон в Глефе был так же скован его волей, как и та девушка. Сила, которую он высвободил, причинила мне боль, ибо это было прикосновение смерти, наделенное силой, великий расцвет ее, как огонь маяка, пропитанный маслом, вспыхивающий при первом поцелуе факела".

Откуда-то сверху раздался резкий, неясный звук. Гайм не мог сказать, был ли это крик, шум битвы или запертая дверь в башню наконец поддалась. "Этим нужно овладеть", - произнес он, устремив твердый и решительный взгляд на Глефу Некроманта.

"Милорд..." предостерег Лексий, когда Гайм протянул руку, чтобы схватить проклятый клинок.

"Чтобы сдержать демона, мечу нужен хозяин, - пояснил он. "Это я знаю точно. Если мне суждено носить два проклятых клинка, значит, так тому и быть".

Его палец едва успел коснуться сверкающей бронзовой рукояти Глефы, как вибрирующий поток энергии схватил его руку и отбросил в сторону. Развернутый силой удара, Гайм врезался в колонну, застонав, когда боль прошла от его конечности к груди, где на мгновение вспыхнула, прежде чем исчезнуть.

"Проклятие, связывающее демона, не потерпит разделения смертной души, сир", - сказал ему призрак Лорента, и его едва различимые черты приобрели мрачный вид. "Этим клинком должна владеть рука, на которой нет проклятия".

Гайм и Лексий обменялись взглядами, когда сверху донесся еще один негромкий, но тревожный звук. "Ищейка или Лорвет", - предложил Лексий, и в его увеличенных глазах мелькнул отблеск стыда.

"Нет, - прорычал Гайм, с трудом поднимаясь на ноги.

"Другого пути нет, милорд. Смертная рука должна взять этот клинок, рука, ещё не проклятая носить один из Семи мечей".

"Тогда пусть он будет моим", - произнес тихий, бесцветный голос. Глаза Гайма метнулись к Ансельму, выходящему из тени. Взгляд рыцаря был прикован к древнему оружию, лежащему в руках Айлин, в его лице отражалось крайнее отчаяние, смешанное с непреклонной решимостью.

"Ты не знаешь, что это такое, мальчик, - ответил ему Гайм.

"Я услышал достаточно, чтобы понять: это единственный способ спасти нас". Ансельм неторопливо подошел к гробу, и Гайм не заметил в его походке ни малейшего признака страха или колебаний. "Итак, капитан, - негромко добавил рыцарь, - вот то, ради чего вы приехали. Отец Лотар пытался предупредить меня, что у вашей преданности есть скрытая цель. Похоже, вы задолжали мне кое-какую монету, получив ее обманным путем".

"Ты можешь забрать все монеты из моего кошелька, если сейчас же покинешь это место.".

Ансельм с горьким вздохом опустился на землю рядом с телом Айлин, не сводя взгляда с Глефы Некроманта. "Твари оставили попытки взломать дверь, - сказал он. "Теперь они карабкаются по стенам башни. Навалившись друг на друга, как муравьи, несколько монстров протиснулись сквозь щели для стрел. Мы убили их, но скоро эта орда мертвецов достигнет вершины, и тогда их будет не удержать". Его голос затих до шепота, когда он протянул руку к рукояти меча.

"Я король Гайм Разрушитель", - начал Гайм и быстро продолжил, когда Ансельм бросил на него озадаченный взгляд. "Да, я никогда не умирал. Я все еще хожу по этой земле из-за проклятого клинка, который ношу, вечно преследуемый именем, которое я получил после того, как взял его. Прикоснись к нему, и со временем ты получишь собственное имя, и, возможно, оно будет еще более презренным".

"Разрушитель, да?" Ансельм задумчиво поджал губы, а затем вернул свое внимание к Глефе. "Мой прадед сражался рядом с тобой и мог рассказать много историй. Я думал, ты будешь выше ростом".

"Не надо!" воскликнул Гайм, когда рыцарь потянулся к Глефе.

"Гэлвин умрет", - сказал Ансельм. "И, если я хоть немного разбираюсь в чувствах Эльсиноры, то и она тоже. Горе и чувство вины уничтожат ее".

"Она предала тебя. Причем с твоим собственным оруженосцем. Чем ты обязан ей или ему?" Слова Гайма были произнесены с яростью, но он знал, что его страсть была всего лишь бальзамом для его стыда, потому что он не сделал ни единого движения, чтобы помешать руке Ансельма сомкнуться на рукояти меча некроманта.

"Я обязан им любовью, - сказал тот. "Я обязан им жизнью..."

Когда кончики пальцев рыцаря коснулись древней, но незапятнанной бронзы, его голос превратился в мучительное шипение, спина выгнулась дугой, а зубы сжались. Рука, сведенная судорогой, свидетельствовавшей о магическом воздействии, сжала рукоять меча и вырвала его из рук Айлин. В тот момент, когда клинок вырвался из ее рук, тело Айлин начало разлагаться: гладкая кожа превратилась в сухую, потрескавшуюся поверхность, которая быстро рассыпалась в пыль. Клинок засветился зеленым, когда Ансельм отскочил от тела, с его губ сорвался крик боли. В этот момент в голове Гайма раздался голос Лакората, полный возмущенной ярости.

Что ж, это заняло у тебя достаточно много времени, мой повелитель!

Гайм слегка пошатнулся под тяжестью гнева демона. По тому, как резко дернулся Лексий, упав на колени, стало ясно, что гнев Каландры был схож по силе.

Как удивительно, что ты еще дышишь, - продолжил Лакорат язвительным тоном. Может, тебе потом помогут подтереть задницу?

Гайм почувствовал, что гнев демона ослаб, когда тот переключил внимание на Ансельма. Рыцарь корчился на полу, все еще сжимая зеленый светящийся меч, на его лице застыла уродливая гримаса глубокой, неумолимой муки. Ему осталось недолго, заметил Лакорат. Демон в клинке был... каким-то образом изменен, став еще более чудовищным. Ни одна смертная душа не сможет с ним справиться. Нам нужно уходить отсюда, мой повелитель. Уходить как можно дальше, пока есть возможность.

"Я пришел сюда не для того, чтобы просто оставить это, - пробурчал в ответ Гайм.

На это нельзя претендовать, - настаивал Лакорат. А этот молодой человек вот-вот потеряет свою душу, и тогда сила демона внутри снова заключит меня в тюрьму. Неумолимая, ледяная уверенность затопила разум Гайма, когда Лакорат напряг всю свою волю. Этого не случится. А теперь давай отправляться.

"Ты не властен надо мной, демон, - напомнил ему Гайм, хотя, по мере того как он продолжал беспомощно смотреть на агонию рыцаря, ужас их положения становился все очевиднее. Ничего не оставалось, как бежать из этой крепости и оставить меч. Долина озера Стилуотер навсегда останется проклятым местом, где бродят ненасытные мертвецы.

Именно тогда призрак Лорента начал обретать все большую материальность. Пыль и мусор на короткое время образовали водоворот в пределах подземной гробницы, который, кружась, придавал дополнительную материальность колышущемуся призраку. Когда он рассеялся, Гайм увидел, что лицо Лорента стало почти зеркальным отражением того красивого и печального мужчины, которого он помнил. С минуту тот смотрел на него, на пыльных губах играла печальная улыбка, а затем, нахмурившись с мрачной решимостью, двинулся вперед, чтобы окутать дергающуюся фигуру Ансельма.

К тому времени рыцарь уже перестал сопротивляться, его душа проиграла поединок с демоном в Глефе. Но когда пыльный призрак Лорента накрыл его, его тело начало дергаться с еще большей живостью, чем прежде.

Вот это настоящее состязание, заметил Лакорат. Призрак, похоже, куда более грозный дух, чем мальчик.

"Кто побеждает?" спросил Гайм, продолжая наблюдать за тем, как рыцарь мечется и что-то бормочет, а зеленый отблеск меча в его руках мерцает, словно чадящий факел.

Не могу сказать наверняка. Тем не менее, все это неплохо отвлекает внимание. Мы должны успеть убраться отсюда, не привлекая лишнего внимания.

"Мы никуда не уйдем". Услышав сверху новый неясный шум, Гайм потянулся через плечо, чтобы достать Безымянный Клинок, обнаружив, что голубое сияние стали стало ярче, чем когда-либо. "У нас еще есть работа".