Черты лица Лорвета оставались серовато-белыми, но дыхание было ровным, хотя и затрудненным. Кроме того, с удовлетворением отметил Гайм, его глаза сохранили отблеск разумной ясности.

"Держу пари, вы были удивлены, увидев меня, Ваша Светлость?" - спросил он хриплым голосом, и тень обычной сардонической улыбки заиграла на его губах. "Пришел, чтобы спасти вас, я, весь такой героический и все такое".

"Да", - честно ответил Гайм. "Я ведь сказал, что считаю наши долги погашенными".

"Ах, но это была твоя оценка, а не моя". Лицо Лорвета вытянулось, когда он попытался сесть в постели, но тут же оставил эту попытку, болезненно поморщившись. Лекари покинули комнату по указанию Гайма, самый старший из них задержался, чтобы сообщить, что марету очень повезло, что он все еще дышит, и ему потребуется длительное восстановление.

"Не ошибусь ли я, - сказал Гайм, подтаскивая к кровати табурет и усаживаясь, - что к тебе пришли с поручением убить меня?"

"Не ошибешься". Лорвет поморщился и снова улыбнулся, его брови изогнулись в притворном сожалении. "И это была неплохая награда. Та троица алхимиков, с которыми расправились твоя очаровательная спутница и ее кот, были не слишком уверены, что справятся со своей работой сами. Тем более, когда я рассказал им, кто ты на самом деле".

"Но этого оказалось недостаточно, чтобы отвадить их".

"Не с такими деньгами, какие им были обещаны". Лорвет неодобрительно фыркнул. "Некоторые люди просто погрязли в жадности, не находишь? Как видишь, мой вежливый отказ не пришелся им по вкусу. Я бы предположил, что один из них достаточно владел магией, чтобы распознать, что я намерен разыскать тебя и предупредить".

"Кто обещал?" спросила Ищейка, переходя на другую сторону кровати. В это время Лисса запрыгнула на одеяло и, зевая, свернулась калачиком на вытянутых ногах Лорвета.

"Ты только посмотри на это?" Друид издал слабый, но довольный смешок. "Я ей нравлюсь".

"Не слишком впечатляйся", - сказала ему Ищейка. "Она претендует на твой труп. Если ты умрешь ночью, она тебя съест. Я задала вопрос".

"Я не знаю, кто их нанял", - сказал Лорвет, горестно покачав головой. "Я знаю, что сумма была значительной, а их инструкции - двойными".

"Убей меня, а потом возьми меч", - озвучил Гайм.

Лорвет откинулся на подушку, закрыл глаза и устало вздохнул. "Именно так, Ваша Светлость".

"Значит, целью были не магистрат и не Ультрия", - заключила Ищейка.

"Похоже на то", - размышлял Гайм. "А Массилано Бенецци - единственный человек в этом городе, обладающий богатством и желанием совершить это преступление".

"Никогда о нем не слышал", - пробормотал Лорвет, и веки его затрепетали, словно он вот-вот заснет. Через несколько секунд его голова откинулась назад, и он захрапел.

"Смерть магистрата была случайной, - сказал Гайм, поднимаясь с табурета. "Это значит, что Бенецци не боялся того, что он может обнаружить".

"Или он мог пытаться убить Ультрию", - предположила Ищейка.

"Он не мог знать, что она будет сопровождать нас. Невозможно предугадать, что член Эксултии отправится в худшие городские трущобы. Думаю, его агенты следили за нашими передвижениями с тех пор, как мы прибыли в город".

"Если он не хотел убивать Орсену, это не значит, что он не убивал ее отца. Иначе зачем бы ему было окутывать свои мысли колдовством? Обезьяна подтвердила это".

Гайм задумался над словами, произнесенными Уэлишем перед тем, как алхимический прибор превратил его в уродливое пятно на стене. Это была довольно сложная схема. Однако самое любопытное заключалось в том, что...

"Бенецци планировал гибель Домиано, это достаточно очевидно", - сказал Гайме. "Но одно дело - вынашивать план, другое - воплощать его в жизнь. Кроме того, здесь еще многое предстоит раскрыть".

"У Бенецци будут все ответы", - настаивала Ищейка.

"И он даст нам эти ответы завтра, независимо от того, зачарованный у него разум или нет. Никакие чары не устоят против клинка, проклятого демоном. Вероятно, нам придется пробиваться в его особняк с боем, и я убью его, когда мы узнаем правду. Мы в долгу перед магистратом Лукарни. Однако, - с досадой произнес Гайм, - мы пришли сюда не за правосудием, а за мечами и Экири".

"Ультрия сдержала свое слово, моя дочь теперь в пределах досягаемости. Мы должны выполнить задание Ультрии Орсены, как магистрат должен получить правосудие".

Ультрия Орсена, повторил Лакорат с понимающей усмешкой.

"Что ты знаешь?" спросил Гайм, глядя через плечо на рукоять меча.

О, я не хотел бы портить момент откровения, мой повелитель. В тоне Лакората слышалось демоническое удовольствие от ограниченности смертных. Считаю, что пришло время поговорить с ученым и осознать этот самый ужасный момент. Думаю, ты уже достаточно долго откладывал это, не так ли?

Он нашел Лексия на балконе второго этажа, выходящего на парадный вход в галерею. Подойдя к нему, Гайм посмотрел вниз и увидел Орсену, выходящую через огромные двери в сопровождении целой роты стражников. Торжественная процессия спустилась по ступеням и пересекла Большую площадь, где было зажжено множество факелов, чтобы осветить похороны Ультрия Домиана Карваро.

"Lapia perfecta", - сказал Гайм. "Что ты нашел?"

"С ним та же история, что и с мечами", - ответил Лексий. "Я обнаружил доказательства его покупки, но никаких признаков присутствия. Тщательный опрос слуг подтвердил, что Темезия собиралась вырезать из него скульптурный портрет Орсены, но никто не помнит, чтобы она начинала работу над ним. Все, кто видел лапию, утверждают, что он лежал нетронутый в хранилище".

Гайм наблюдал, как Ультрия и ее свита приближаются к сияющему лесу поднятых факелов, свет которых мерцал на неровных гранях огромного памятника Первому Проклятию.

Она движется с таким изящным совершенством, заметил Лакорат. Каждый шаг так точен. Я бы не удивился, если бы обнаружил, что если их измерить, то все они окажутся одинаковой длины, вплоть до мельчайших долей дюйма.

"Пришло время взглянуть на эту картину, - произнес Гайм, отворачиваясь и направляясь к Коллекции Темезии.

На этот раз он не отводил взгляда. Несмотря на учащенный стук сердца и выступивший на лбу пот, он заставил себя внимательно рассмотреть каждый дюйм огромного полотна. Он оглядел группы рыцарей, латников, крестьян-новобранцев и церковных служителей, застывших в момент яростной схватки.

В стороне от центрального побоища он рассмотрел последний бой сэра Малкона Ле-Шарля, самого знаменитого воина Церкви Воскресших и предводителя ее фанатичных отрядов. Гайм очень хотел убить самого сэра Малкона, но в день финальной схватки между Церковью и Короной великий рыцарь был окружен и зарублен толпой крестьян. Церковные отряды были виновны во многих сожжениях деревень и произвольных казнях предполагаемых еретиков, так что судьба Ле-Шарля была вполне подходящей. Однако даже сейчас, когда эта жуткая картина вызвала у него приступ тошноты, Гайм почувствовал голодный зуд в ладонях, наблюдая, как Ле-Шарль исчезает в зарослях острых крючьев и вил.

Слева он увидел последний акт того, что стало известно как Атака Двенадцати, кавалерийская атака, которая расколола ряды церковной армии и позволила ему устроить эту последнюю оргию резни. Атаку возглавляли двенадцать его самых доверенных вассалов, те, кто следовал за ним на протяжении долгих лет изгнания и стоял в первых рядах его кампании, когда он вернулся в Северные земли.

Темезия не стала изображать момент триумфа Двенадцати, отдав предпочтение его непосредственным последствиям. Там был сэр Леон Добрая Рука, мертвый или близкий к этому, но все еще сидящий в седле, несмотря на дюжину стрел, торчащих из его доспехов. Там лежал высокий сэр Джулиан, его рука все еще сжимала рукоять его огромного меча. Никогда не желавший носить шлем, он лежал лицом вниз в грязи, серо-красная жижа вытекала из его разбитого черепа. Все остальные тоже присутствовали, но только один все еще дышал, ибо в этот день Двенадцать стали Едины.

Сэр Лорент Атил стоял, глядя на распростертое тело леди Айлин, чей живот был вспорот зачарованным топором. Церковь Воскресших, как всегда лицемерная, прибегла к покупке зачарованного оружия, когда Крестовый Поход Разрушителя достиг своего апогея и исчезновение веры казалось неизбежным. Лорент был кузеном Гайма по браку и лучшим фехтовальщиком во всех Северных землях, а возможно, и во всем мире. Человек скромного нрава и застенчивых манер, он много лет любил леди Айлин, но никогда не говорил ей об этом. И теперь уже не скажет.

Конечно, на картине доминировала фигура, возвышающаяся над горой убитых или борющихся тел в центре. Гайм знал, что годы изменили его лицо; меч не давал возрасту остановиться, но не защищал от шрамов. Тем не менее, черты лица человека, высоко поднявшего светящийся меч, с кровью, стекающей с лезвия, когда он вырывал его из своей последней жертвы, были удивительно точными. Он никогда не мог быть в компании Темезии, а она не могла быть свидетельницей этого события, и все же с пугающей точностью передала безумие и жажду крови, которые овладели им в тот день.

"Это не совсем картина", - пояснил Лексий, давая Гайму желанный повод отвести взгляд от полотна.

"Как это?" - спросил он.

"Это заклинание". Лексий вытащил из ножен Зуб Кракена, и свечение клинка запульсировало в такт его голосу. Очевидно, он передавал слова Каландры. "Эта... вещь была создана магическими средствами. В ней слились воедино мастерство и колдовство".

Гайм вспомнил слова Лексия о том, что в ультранском языке магия и искусство часто означают одно и то же. "Клинок Заклинателя", - сказал он.

Лексий кивнул, окинув безобразное зрелище мрачным взглядом. "Моя жена считает, и я с ней согласен, что Темезия владела Клинком Заклинателя, когда создавала это. Можно предположить, что это подарок от ее покровителя. Дар, который позволил ей превзойти даже ее собственные замечательные таланты. Но также и опасная сила, доступная любому, поскольку то, что мы видим здесь, - это не просто краски и холст. Это окно, а то, что находится за ним, - фрагмент реальности. Реальное место, и, как любое реальное место, его можно посетить".

Гайм посмотрел на два завернутых в саван тела, лежащих в грязи неподалеку от места схватки, тела, которые, как утверждала Орсена, были там с момента создания картины, но отсутствовали на ее копии.

"Ты хочешь сказать, что кто-то проник в картину и поместил туда эти трупы?" - спросил он, скептически нахмурив брови. "Я повидал немало магии, друг мой, но в это мне трудно поверить".

Зуб Кракена засветился ярче, но на этот раз вместо того, чтобы передать ее слова, Лексий покачал головой.

"Что она сказала?" спросил его Гайм.

Черты лица ученого напряглись, но он ничего не сказал, пока Зуб не засиял ярким нетерпеливым светом. "Есть способ пробить завесу, отделяющую этот мир от того, что скрывается за этим изображением. Мы можем... открыть окно, если хочешь".

"Как?"

"Это было создано с помощью Клинка Заклинателя. Та же магия заключена и в твоем мече, и в Зубе Кракена. Каландра считает, что все проклятые демоном клинки имеют некий магический резонанс. Их способности различны, но она считает, что, если высвободить их силу, чары, связывающие эту картину, узнают нас и позволят войти".

"Она права?" спросил Гайм у Лакората, который ответил без обычного для него юмора.

Да, к сожалению, она права. Но я бы усомнился в мудрости такого решения, мой повелитель. Как он сказал, то, что скрывается в этой штуке, реально. Битва будет столь же смертоносной, как и тогда, когда ты сражался в ней.

"Я пережил это тогда. Переживу и сейчас".

Тогда ты был другим. Кроме того, выжить в битве - это одно, а выжить в молодости - совсем другое.

Взгляд Гайма снова неотвратимо скользнул к центральной фигуре картины. Ему хотелось думать об этом человеке как о неузнаваемом, уродливом, всеми забытом монстре, которым он больше не был. Но он так хорошо помнил все это и знал, что его действия в тот день, хотя и усиленные магией меча, были продиктованы не чем иным, как желанием человеческой души отомстить. Это могло бы показаться дикостью, но Гайм помнил странное спокойствие, наступившее после того, как атака Двенадцати прорвала строй армии Церкви, и он бросился в гущу их незащищенных рядов. Каждый удар меча был смертельным и ужасным по разрушениям, которые он оставлял после себя, но это было контролируемое разрушение. Это был Гайм Разрушитель в своем расцвете сил, радующийся кульминации возмездия.

Дурак, подумал он, вглядываясь в свои черты, запечатленные благодаря непревзойденному мастерству Темезии в виде сияющей, забрызганной кровью маски человека, вознамерившегося выполнить давно задуманное. Ты пролил океан крови, чтобы получить королевство, которого никогда не хотел, и все ради того, чтобы уничтожить то, что не могло умереть.

"Как это делается?" - спросил он, потянувшись через плечо, чтобы достать меч. Клинок уже приобрел ровное свечение, которое стало еще интенсивнее, когда Гайм направил его на картину.

"Каландра знает различные заклинания, которые могут сработать", - сказал Лексий. "Древние слова силы..."

О, плевать на это! воскликнул Лакорат, и меч его вспыхнул от досады. Слова - всего лишь театр для легковерных смертных. Скажи этой чересчур образованной сучке, чтобы она просто сосредоточилась на своем намерении. Магия, связывающая нас с этими металлическими тюрьмами, сделает все остальное.

"Он говорит..." начал Гайм, но Лексий его перебил.

"Она слышала, что он сказал", Ученый с явным неодобрением посмотрел на меч Гайма. "Демону следует научиться держать язык за зубами. Моя жена не из тех, кто умеет прощать".

Я тоже, озабоченно пробормотал Лакорат, и Гайм изменил угол наклона клинка, почувствовав, что внимание демона переключилось на картину. Меч начал пульсировать в ровном, нарастающем ритме. Наступила короткая пауза, прежде чем Зуб Кракена начал делать то же самое. Вскоре пульсации стали синхронными, и Гайм почувствовал неприятный зуд на коже и пощипывание волос, что говорило о накоплении магической силы. Так продолжалось несколько секунд, пока все полотно перед ними не окрасилось в ярко-синий цвет.

Меч задрожал в руках Гайма, и он крепче сжал рукоять, когда лезвие потянулось к огромному мерцающему прямоугольнику. Он чувствовал и видел связь между мечами и картиной - заряженные, дугообразные линии силы, связывающие их, словно постоянно меняющаяся паутина.

Сейчас, мой повелитель, произнес Лакорат, и меч задрожал еще сильнее, когда в мерцании появилась темная вертикальная линия, вскоре расширившаяся до овала, достаточно широкого, чтобы вместить человека. Нужно действовать быстро, предупредил демон. С одним клинком этот портал не будет держаться вечно.

Гайму пришлось подавить отвращение, когда звуки и зловоние битвы проникли через портал и обрушились на него. Он увидел множество фигур, которые боролись и умирали. К счастью, Лакорат и Каландра хорошо применили свою магию, обеспечив ему прямой путь к двум завернутым в саван трупам. И все же он колебался. Трусость была редкостью в его жизни, но он никогда не был застрахован от ее искушений.

Какая от этого польза? она нашептывала ему знакомым соблазнительным шепотом. У тебя есть вся информация, которую ты можешь почерпнуть из этого места. Зачем рисковать ради обещания, данного тому, кто рожден в столь развращенной касте?

"Я дал слово, - процедил он в ответ, стиснув зубы и вызывая ярость, чтобы подкрепить свои упреки. "У меня больше ничего не осталось в этом мире. Должно же оно хоть чего-то стоить".

Он рванулся вперед, и прохладный, наполненный слабыми ароматами воздух галереи внезапно сменился пропитанной дымом атмосферой, насыщенной вонью выпущенных внутренностей и разорванной плоти. До него донеслись крики людей и лошадей, сопровождаемые лязгом и скрежетом клинков. Вывалившись из портала, он приземлился в неглубокую канаву, разбрызгивая коричневую воду, окрашенную в красный цвет. Гайм пригнулся, когда арбалетный болт прожужжал над его ухом, словно разъяренный шершень, и впился в лицо церковника в нескольких ярдах впереди. Крестьянин-новобранец, чьи разномастные доспехи были обильно забрызганы кровью, бросился к поверженному церковнику с поднятым топором, затем остановился и уставился на Гайма. На его лице отразилось озадаченное восхищение, когда он перевел взгляд с своего короля на человека, деловито сеявшего смерть в пятидесяти шагах от него.

Желая избежать ненужных осложнений, Гайм одним ударом свалил зазевавшегося крестьянина, перешагнул через его бесчувственное тело и направился к трупам. Однако на этом поле не могло быть безопасных мест, и ему дважды преграждали путь: сначала спешившийся рыцарь, затем священник с обнаженной грудью, держащий окровавленный кинжал в обеих руках. Гайм сбил рыцаря с ног рукоятью меча и вспорол священнику живот. Священнослужитель продемонстрировал глубину своего безумия, продолжая произносить искаженную проповедь, по-прежнему поднимая кинжалы над головой, в то время как его кишки продолжали вываливаться из живота. Гайм оставил его разглагольствовать и поспешил дальше.

Добравшись до двух завернутых в саван тел, он упал на колени, надеясь избежать дальнейшей агрессии. Сорвав саван с ближайшего трупа, он столкнулся с лицом, одновременно знакомым и незнакомым. Вздернутый нос и россыпь веснушек присутствовали, но цвет лица был гораздо темнее. Кроме того, присмотревшись, он увидел на ее коже несколько маленьких, но уже имеющихся родинок, а также несколько мелких шрамов, которые неизбежно появляются у детей по мере их взросления. Это было несовершенное лицо, лицо женщины, которая жила так, как живут все смертные.

Отодвинув саван ещё больше, он увидел свежие следы насилия на ее груди. В момент смерти на ней было красивое, богато расшитое платье, лиф которого был разорван и испещрен несколькими глубокими колотыми ранами. Шелк все еще был пропитан ее кровью, и он понял, что этот труп был избавлен от тления благодаря тому, что его поместили на картину. Это было место, навсегда избавленное от течения времени.

Полагаю, оттенок ее кожи не так уж и важен, прокомментировал Лакорат с легкой ноткой триумфа. Ведь она все время носит маску. Это ставит перед нами любопытную моральную дилемму, не так ли? Можно ли назвать ее самозванкой, если она не знает, что является таковой?

"Она не знает?" спросил Гайм, уклоняясь от очередного снаряда, на этот раз стрелы, пролетевшей в дюйме от его головы и вызвавшей высокую струю красноватой воды из ближайшей лужи.

Конечно, нет, ответил Лакорат. Я бы знал. Существо, играющее роль Орсены Карваро, искренне считает себя Орсеной Карваро.

"Но... ее воспоминания".

Да, воспоминания. Идеальные, как и все остальное в ней. Я вонзил свои когти в разум многих смертных, мой повелитель, и ни один из них, какими бы одаренными мудростью или интеллектом они ни были, никогда не обладал по-настоящему совершенной памятью. Настоящая Орсена лежит мертвой на этом поле.

"Тогда кто же она...?" Вопрос сорвался с его губ, когда ответ уже был готов, делая объяснение Лакората излишним, но демон не мог удержаться, чтобы не озвучить его.

Lapia perfecta. Идеальный камень, из которого вырезана идеальная женщина, или та, какой скульптор представлял себе идеальную женщину.

"Как?"

Клинок Заклинателя, конечно же. Демон, сидящий в нем, должно быть, артистичен, что редкость среди моего вида, но не такая уж неслыханна. Я полагаю, он был в восторге от того, что соединил свои способности с таким талантливым смертным, как Темезия. То, что ходит и разговаривает как Орсена Карваро, - это всего лишь идеализированный образ женщины, лежащей здесь. Однако мне любопытно узнать, прав ли я относительно того, кто лежит рядом с ней.

Резкий, гортанный крик, раздавшийся сзади, заставил Гайма перехватить меч и, зажав его под мышкой, пронзить грудь нападавшего крестьянина. Оттолкнув ногой обмякший труп, он наклонился и потянулся за саваном, прикрывавшим второй труп.

"ТЫ!"

Гайм замер, когда сквозь шум битвы прорезался грозный вызов. Я не хочу его видеть, подумал он, и его голос прозвучал в голове тихо и жалобно. Однако целенаправленный топот приближающихся сапог не оставил ему выбора. Медленно подняв взгляд, Гайм увидел крупного мужчину со светящимся мечом, который шагал к нему по залитой кровью грязи.