"Назад!" крикнул Гайм Лукарни и Орсене, которые все еще стояли в растерянной неподвижности рядом с повозкой. Стражники Ультрии были уже почти рядом с ней, протягивая руки, чтобы оттащить ее, но слишком поздно и слишком близко, чтобы избежать последствий того, что произошло дальше.

Гайм вскинул руки к лицу за мгновение до того, как зрение заволокла ослепительная вспышка. Он почувствовал, как его ноги оторвались от булыжной мостовой, когда взрыв отбросил его прочь, словно гигант, прихлопнувший муху. Узость улицы скорее усилила, чем приглушила действие устройства, и его подбросило вверх, как горошину в соломинке. Он кувыркался, отскакивая от стен, пока удачно расположенная ниша не заставила его болезненно остановиться.

Оказаться обездвиженным от шока было непривычно и, как оказалось, совсем не по душе. Поначалу все, на что он был способен, - это слабо сгибать пальцы и моргать слезящимися глазами, которые видели только бледное пятно.

Вставай, мой повелитель, звал Лакорат слегка настойчивым, но в то же время предупреждающим тоном. Сейчас не время предаваться лени.

Сквозь клубящуюся дымку, застилавшую зрение, Гайм различил неясные очертания фигуры, спрыгнувшей на землю неподалеку от него. спрыгнувшей на землю неподалеку от него. Яростно моргая, он сумел достаточно прояснить зрение, чтобы разглядеть худощавого человека, который, осторожно приседая, двигался к нему. На голове у него был капюшон, а лицо закрывал черный хлопковый шарф.

"Осторожно", - произнес голос. Взгляд Гайма метнулся к другой фигуре, спускавшейся с крыш неподалеку. Он был одет почти так же, как и его спутник, хотя и не проявлял особого желания приближаться к неподвижной фигуре Гайма. В одной руке он также сжимал шар с железными шипами, а в другой - дымящуюся свечу.

"Он еще не умер", - сказал он, с закрытым капюшоном лицом настороженно наблюдая за окутанной дымом улицей. Из дыма до Гайма доносились крики, уменьшающиеся, жалобные выражения агонии того, кто был слишком ранен, чтобы кричать. "Нам сказали, что мы не можем взять его, пока он не умрет".

"Тогда давай ускорим процесс", - пробормотал первый бандит, доставая из-за пояса кинжал. Он протянул руку, чтобы схватить Гайма за подбородок и приподнять его, обнажая горло. С губ Гайма потекла слюна, когда он застонал от усилия поднять руки, но ему ничего не удалось сделать, кроме как безуспешно бить по руке человека в капюшоне, в которой был нож.

"Думал, будет посложнее, - сказал убийца, холодное прикосновение лезвия коснулось кожи Гайма, - за то, что они нам платят..."

Его слова превратились в испуганный вопль, когда красное пятно скользнуло вниз и прилипло к его лицу. Клочья хлопка смешались с кровью и приглушенными криками: человек в капюшоне отшатнулся в сторону, отчаянно пытаясь вонзить кинжал в хищную тварь, деловито рвущую его лицо в клочья. Лисса с легкостью уклонилась от удара ножа, извиваясь всем своим длинным телом, в то время как ее когти и зубы продолжали свою жестокую работу. Вскоре она нашла подходящее место и, наклонив голову, чтобы нанести последний, жестокий укус, отпрыгнула от человека в капюшоне. Некоторое время он шатался, кровь струилась из пальцев, которые он прижимал к разорванной шее, затем рухнул на булыжники, корчась в конвульсиях.

Его спутник, однако, не бездействовал во время схватки: он отступил в сторону и коснулся свечой железного шара. Лисса присела, готовясь к прыжку, когда алхимик отвел руку назад. Не успел он бросить устройство, как из его шеи вырвался стальной наконечник стрелы, и он застыл, выгнув спину дугой. Железный шар выскользнул у него из рук, когда он падал, и Гайм, уставившись на шипящий шнур, попытался приподняться, понимая, что не успеет дотянуться до него вовремя.

"Там дальше был еще один, - сказала Ищейка, выходя из дыма с луком в руках. "Стрела попала ему в ногу, но падение сломало шею", - добавила она, приседая, чтобы выдернуть искрящий шнур из устройства, которому не хватило полдюйма, чтобы завершить свою миссию. Подняв железный шар, она состроила извиняющуюся гримасу. "Не осталось никого, кто мог бы рассказать какие-нибудь истории".

"Неважно", - простонал Гайм. Его тело содрогнулось, когда чувствительность, наконец, начала возвращаться к мышцам, и он принял ее протянутую руку, чтобы выпрямиться. "Я знаю, кто их нанял".

Он был рад обнаружить, что Лорвет все еще жив, хотя и на волосок от смерти, судя по бледности и количеству крови, растекшейся вокруг него. Гайм поручил Ищейке перевязать его рану и отправился проверить остальных.

Лукарни ухитрился повернуться боком к взрыву, что означало, что только половина его тела превратилась в черно-красные руины, а остатки одежды все еще дымились, прилипнув к окровавленной плоти. Присевший рядом с ним Гайм был поражен, увидев, что глаза магистрата открыты. Они были затуманены, должно быть, от невыразимой агонии, но, как ни странно, он все еще держался за последние остатки жизни.

"Лапия... лапия..." - пробормотал он, когда Гайм, пригнувшись, приблизил свое ухо ко рту Лукарни. Слова звучали прерывисто, но были произнесены с особой настойчивостью. Даже находясь на пороге смерти, следственный судья был полон решимости выполнить свой долг.

"lapia perfecta..." прошептал Лукарни на ухо Гайма. "Я видел его... однажды. Такой... безупречный... Он сиял такой белизной..."

Последнее слово сорвалось на шипение, и воздух слабо коснулся кожи Гайма. Откинувшись назад, он увидел, что глаза Лукарни теперь пусты.

Сердитый вздох заставил его перевести взгляд на груду щепок и погнутого металла, которая когда-то была тележкой для органа. То, что осталось от слепого шарманщика, теперь украшало стену в виде уродливого пятна рядом с пятном поменьше, в котором Гайм заметил слабый отблеск латуни. Наемному колдуну Уэлишу с его замечательными тайными познаниями не суждено вселяться в тело горного орла и улетать прочь.

Вздох исходил от стройной фигуры, поднимающейся на ноги из-под дымящихся и разорванных тел двух ее охранников. Простое, но изящное платье Орсены было в основном изорвано в клочья, открывая большую часть тела. Ее тело, испачканное сажей и запекшейся кровью убитых охранников, все еще местами сияло бледностью и совершенством, и, насколько мог судить Гайм, на ней не было ни единого пореза или даже синяка.

"О нет, - произнесла она, взглянув на труп Лукарни, и в голосе ее прозвучало то, что Гайм воспринял как искреннее сожаление. Она подошла ближе, в ее движениях не было ни малейшего признака пошатывания или даже дрожи. "Возможно, это единственный честный человек во всем городе, - произнесла она тоскливым шепотом, опускаясь на колени и прикладывая руку ко лбу судьи. Ее печаль была очевидна, но Гайм заметил, что его внимание приковано к полному отсутствию у нее травм.

"Должно быть, стражники прикрыли ее", подумал он, хотя ответ Лакората быстро подтвердил его сомнения.

Нет, не прикрыли. Как я уже сказал, мой повелитель, с ней что-то не так. Я бы предложил убить ее сейчас, если бы думал, что ты сможешь.

Они были вынуждены оставить тела, так как Гайм знал, что вскоре место происшествия будет наводнено местными жителями, намеревающимися собрать как можно больше добычи после кровавого убийства. Когда они покидали место происшествия, Гайм увидел множество маленьких лиц, смотревших вниз с окрестных крыш, в глазах которых светилось хищное предвкушение. Они с Ищейкой несли бессознательного Лорвета, а Орсена шла впереди. Она прикрыла свое полуобнаженное тело плащом одного из стражников и двигалась быстрым, безошибочным шагом, демонстрируя впечатляющую память, когда пробиралась по лабиринту переулков и улиц.

Когда они добрались до баржи, стражники Совета были сильно взволнованы отсутствием магистрата, и, когда авторитета Ультрии оказалось недостаточно, чтобы убедить их уйти, она пообещала хозяину баржи значительную сумму, чтобы тот немедленно отправился в путь. Стражники Совета были оставлены на поиски магистрата, хотя Гайм сомневался, что к этому времени там можно будет найти что-то еще, кроме раздетого трупа.

Когда баржа приблизилась к Коре, Гайм присоединился к Орсене на носу и позволил себе похвалить ее за способность с такой точностью запомнить их путь.

"О, я ничего не забываю", - сказала она. "Факты, цифры, то, что я ела на завтрак три месяца назад. На самом деле только недавно я поняла, что это необычная способность. Многочисленные воспитатели, которых отец нанимал на протяжении всего моего детства, пренебрегали обучением меня концепции забывания, полагаю, по его указанию. Думаю, это было связано с тем, что он не хотел, чтобы я считала себя слишком одаренной. Он никогда не был недобрым, но строго подходил к моему воспитанию. "Эксултия - каста, испорченная потворством своим желаниям", - сказал он мне однажды. Ты, моя дорогая, никогда не будешь так испорчена". Она сделала паузу, на ее залитом кровью лице отразилась печаль. "Это были одни из последних слов, которые он мне сказал. Они показались мне странными, потому что он редко был так откровенен в своих мыслях. Помню, я хотела сказать что-то в ответ, что-то... глубокое, что-то благодарное. Но не смогла. Просто не было слов. Конечно, сейчас я жалею, что не смогла".

Гайм хотел перевести разговор на последнее высказывание Лукарни. Возможно, она тоже когда-то видела lapia perfecta и могла бы подсказать, почему именно к каменной глыбе обратились мысли магистрата, когда он лежал при смерти. Однако предостерегающий звон меча остановил вопрос, едва он собрался сорваться с языка Гайма.

Давай сначала послушаем, что скажет нам ученый раб, посоветовал Лакорат.

"Ты кое-что знаешь", - мысленно ответил Гайм. "Что именно?"

Всего лишь маленькое зернышко идеи, мой повелитель. Его нужно взрастить с помощью знаний. Пока же чем меньше ты будешь говорить об этом, тем лучше.

Как только они вернулись в галерею, Орсена вызвала группу лекарей, чтобы они позаботились о Лорвете. Благодаря их заботам друид вскоре восстановил достаточно сил, чтобы ворочаться на кровати, на которую его уложили, но не настолько, чтобы произнести что-то большее, чем сбивчивый бред на языке маретов.

"Какой мелодичный язык, - заметила Орсена, когда Лорвет пробормотал особенно длинную, хотя и беспорядочную речь. "Как он льется. Весьма поэтично, не правда ли, ваше высочество?"

На самом деле немногие внятные фразы, вырвавшиеся из уст друида, состояли из отчаянных просьб к отцу прекратить его бить. Очевидно, бред Лорвета вызвал в его сознании особенно болезненное воспоминание из детства, в котором он был жестоко наказан за кражу очень ценной вещи. "Клянусь, это был не я, па!" - закричал он в лицо одному из целителей, в то время как вырывался из рук остальных, пытавшихся удержать его. "Не надо! Пожалуйста, не надо... Я не брал палочку Лича! Я НЕ БРАЛ!"

Страх и отчаяние, отразившиеся на лице марета, не давали покоя, вызывая отголоски тех многочисленных умоляющих лиц, на которые Гайм смотрел с каменным безразличием, когда люди в последний раз называли его "ваше высочество".

"Это не поэзия, - сказал он, направляясь к двери. "Я должен посоветоваться с Лексием. Спасибо за заботу об этом человеке. Я оставляю его на ваше попечение".

"На попечение целителей", - ответила она, следуя за ним. "Я также хотела бы услышать, что ваш уважаемый ученый нашел в моем архиве". То, что она сделала акцент на слове "мой", не оставляло иллюзий, что он может избегать ее общества, по крайней мере в ближайшем будущем. Какие бы секреты ни обнаружил Лексий в своем бумажном гнезде, их нельзя было скрыть от нее, и, хотя Гайм еще не мог догадаться об их природе, он был совершенно уверен, что она плохо отреагирует на это разоблачение.

"Как пожелаете, - сказал он, поворачиваясь к Ищейке. "Оставайся с друидом. Посмотрим, начнет ли он что-нибудь соображать. Мне очень хочется узнать, что произошло до того, как его нашли зарезанным в том переулке".

"Домиано Карваро, безусловно, был человеком, склонным к одержимости", - сказал Лексий, кладя на стол перед Гаймом и Орсеной три документа. Беспорядочное гнездо, которое было здесь всего несколько часов назад, превратилось в аккуратно разложенные стопки бумаг, из которых эти три, по-видимому, выделялись как важные. Два из них оказались какими-то купчими с надписями и печатями, а третий представлял собой большой свиток на тонкой бумаге.

"Его главной навязчивой идеей, конечно же, были работы Темезии Альвениски", - продолжал Лексий. "Но из его переписки становится ясно, что идентификация и сбор Семи Мечей стали его главной заботой".

"Но удалось ли ему это?" спросил Гайм.

"Он, конечно, верил в это". Лексий взял в руки купчую, лежащую слева, и развернул ее, чтобы показать содержимое. Текст был написан плотным, небрежным почерком, характерным для занятых клерков всего мира, на модернизированном варианте валькеринского языка, который предпочитают купцы всех Пяти Морей. На напечатанном типографским способом бланке значилось, что письмо исходит от торгового дома в городе Лемента, одном из союзных портов на южном берегу Четвертого Моря. Суммы, перечисленной Торговым банком Карваро, хватило бы, чтобы пополнить казну Гайма на год, когда он еще сидел на троне. Однако больше всего его заинтересовало описание продаваемого предмета.

"Изогнутый короткий меч", - прочитал он вслух. "Лезвие из узорчатой стали, испещренное мелким шрифтом неизвестного происхождения. Рукоять изготовлена из черной слоновой кости, а общий дизайн напоминает клинки, выкованные в до-ультранскую эпоху. Предполагаемый возраст - три тысячи лет".

Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Лексием, и они разделили мгновение невысказанного взаимопонимания. "Он лежит в хранилищах под этой галереей?" спросил Гайм, но его растущие надежды быстро развеялись, когда Лексий с сожалением покачал головой.

"После смерти Ультрия ревизоры из Торгового банка Карваро провели тщательную проверку. Была проведена полная инвентаризация всех хранящихся здесь предметов. Этого клинка нигде нет, как и этого, - Лексий протянул Гайму вторую купчую, - и вот этого."

"Он нашел два?" спросил Гайм, деловито изучая купчую, которая, на его взгляд, была куда менее впечатляющим документом. Внизу страницы была нацарапана неразборчивая подпись и дата, подтверждающая, что продажа состоялась около двенадцати лет назад. Почерк, которым было написано описание продаваемого предмета, был едва различим, однако Гайм смог разобрать его после короткого периода раздраженного прищуривания: "Хрустальный Кинжал: представляет собой прямое декоративное лезвие, изготовленное из черного кристалла, возможно, обсидиана".

"Существуют легенды о Хрустальном Кинжале", - сказал Лексий. "Отрывочные и противоречивые, но некоторые утверждают, что это один из семи проклятых демоном клинков. Другие утверждают обратное. Ясно лишь то, что во все века его считали артефактом великого зла, оказывающим пагубное влияние на всех, кто имел несчастье им обладать".

"Итак, - рука Гайма переместилась на другой документ, - Домиано думал, что нашел два из Семи мечей. У нас есть имя для одного, а второй?"

"В его записях я нашел только одно потенциально полезное упоминание, по-видимому, взятое из древнего ультранского текста: Ix salicsh ont Venar".

"Клинок Заклинателя", - перевела Орсена, продемонстрировав впечатляющий уровень своего образования.

"Слова "заклинатель" и "мастер" часто взаимозаменяемы в Ультранском", - заметил Лексий. "Насколько можно судить, ультранцы были цивилизацией, которая не видела различий между искусством и магией".

"Два клинка". Гайм выпрямился и провел пальцами по бороде, размышляя над внезапно открывшимся богатством информации. "Два оружия, потенциально способные высвободить значительную магическую силу, оба пропали. Их владелец убит клинком, но оружие не найдено".

"Но магистрат Лукарни подтвердил, что раны, полученные Ультрием Домиано, были нанесены изогнутым клинком", - заметил Лексий. "Однако я бы предположил, что повреждения, нанесенные проклятым демоном клинком, должны быть более обширными".

"Не обязательно", - сказал Гайм, покачав головой. "Все зависит от намерений владельца клинка или демона, который в нем обитает".

"Итак, - сказала Орсена, глядя на два документа, - похоже, мы пришли к похоже, мы пришли к единому мнению. Она снова ненадолго надела маску в присутствии целителей, но сняла ее, спустившись под своды галереи. Ее глаза светились живым и серьезным интересом, когда она просматривала документы, прежде чем повернуться к Гайму со слабой улыбкой. "Наши пути совпали, ваше высочество. Вы ищете тот самый меч, которым был убит мой отец".

"Похоже на то", - согласился Гайм. "Ваш отец никогда не показывал эти клинки? Странно, что он показывал столько своих сокровищ, но не эти".

"Он мог быть как скрытным, так и хвастливым. Однако я никогда не замечала, чтобы он находился под влиянием злого магического кинжала".

"Есть еще кое-что, - сказал Лексий, поворачиваясь к большому свитку из тонкой бумаги. В его голосе слышалось явное нежелание, выдававшее сдерживаемую тревогу по поводу того, что он собирался рассказать. "Действительно, что-то очень любопытное".

Когда ученый развернул свиток, Гайм не смог подавить дрожь, и ему пришлось заставить себя взглянуть на открывшееся изображение целиком: Поле Святой Мары. На свитке была изображена точная копия великой картины из Коллекции Темезии, хотя и выполненная пером и чернилами, а не пигментом.

"Репродукция", - сказал Лексий. "Для богатых меценатов часто является обычной практикой заказывать уменьшенную копию крупного произведения. Так их легче продать, если возникнет необходимость, или, как в случае с Ультрием Домиано, похвастаться перед собратьями по Эксултии. Это явно работа менее умелой руки, но в деталях она достаточно четкая, чтобы я мог это заметить". Лексий указал на менее оживленный участок в левой нижней части изображения.

"Я ничего не вижу", - нахмурился Гайм, радуясь возможности отвлечься от обескураживающе точной резни в центре поля. В месте, указанном Лексием, он увидел только взбитую грязь, нанесенную здесь жженой охрой, хотя в оригинале она, несомненно, имела более малиновый оттенок.

Лексий начал было отвечать, но Орсена заговорила первой. "Где они?" - спросила она, наклонившись поближе к репродукции, и в ее тоне прозвучала растерянная озадаченность.

"Они?" переспросил Гайм.

"Тела". Орсена провела пальцами, покрытыми кружевом, по грязи - пальцы дергались и дрожали, пока она не сжала их в кулак. "В этой части картины два тела. Они притягивают взгляд, потому что, в отличие от всех остальных трупов на этом поле боя, они завернуты в саваны. Я смотрю на эту картину годами, и эти тела всегда были там".

"Ультрия, - заметил Лексий, - этой репродукции меньше двух лет. У меня есть копия контракта, который ваш отец заключил с художником, создавшим ее".

"Возможно, ваша память все-таки может вас обманывать", - предположил Гайм, что заставило внезапно повлажневшие глаза Ультрии взглянуть на него с явным огорчением.

"Это, ваше высочество, невозможно", - проворчала она. "Я же говорила вам: я ничего не забываю". Она вернулась к репродукции и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, прежде чем продолжить. "Очевидно, здесь имеет место какой-то обман. Какая-то... шутка".

"Ваш отец никогда не казался вам человеком, склонным к шуткам?" спросил Гайм. "И зачем прятать это в своем архиве, где вы, возможно, никогда не увидите?"

"Я не претендую на то, чтобы знать мнение моего отца во всех вопросах". Ее тон был достаточно резким, чтобы воцарилось недолгое молчание, нарушенное, когда Лексий рискнул высказать мягкое предположение.

"Сама картина, по-видимому, заслуживает дальнейшего изучения, - сказал он, и Гайм заметил, как его рука опустилась на рукоять "Зуба Кракена". На краю ножен снова появилось голубое мерцание. Почувствовав, что Лексий собирается предложить колдовское решение этой загадки, Гайм встретил его взгляд и задержал его. Лексий был не из тех, кто пропускает сигналы мимо ушей, и больше ничего не сказал. Гайм повернулся к Орсене, все еще неподвижно глядящей на пустую часть развернутой репродукции.

"Ультрия, закат уже наступил, и приближается час похорон вашего отца", - сказал он почтительным и, как он надеялся, умиротворяющим тоном. "Возможно, будет лучше обратиться к этой тайне, когда все формальности будут завершены. Кроме того, мне нужно услышать, что скажет друид, прежде чем делать окончательные выводы".

Орсена моргнула и отвернулась от репродукции, потянулась за маской и вернула ее на место, разглаживая руками траурное платье, в котором ей предстояло быть на похоронах. Это было типично элегантное одеяние из черного атласа с несколькими аккуратно расположенными шелковыми украшениями темно-малинового цвета. Ее маска также отличалась от той, что была на ней во время их первой встречи: она была полностью покрыта черным лаком, за исключением маленьких рубинов, подчеркивающих глаза.

"Ты знаешь, кто убил моего отца?" - спросила она после минутного молчания, не глядя на Гайма.

"Полагаю, теперь у нас есть средства, чтобы это выяснить, - ответил Гайм. "Задача будет решена завтра, когда мы все отдохнем. Это был очень тяжелый день".

"Так и есть. Очень хорошо". Орсена подобрала юбки и зашагала прочь, шаги гулко отдавались под сводами, создавая идеальный аккомпанемент ее прощальным словам. "До завтра, добрые господа. Я бы пригласила вас на похороны, но туда допускаются только члены Эксултии и их сопровождающие".

Гайм подождал, пока мерный ритм ее шагов полностью стихнет, и снова обратился к Лексию. "У меня есть для тебя еще один артефакт, который нужно найти, - сказал он, приглушив слова, чтобы они не достигли ушей оставшихся слуг. "Глыба мрамора, известная как lapia perfecta".