Лакорат обычно не был существом, склонным выражать восхищение искусством, особенно если оно создано руками смертных. Однако при виде статуи, возвышающейся в центре Гранд Плаза в сердце Коры Эксултии, демон испытал неподдельный благоговейный трепет.

Что ж, это... выдохнул он, меч пульсировал ритмичной вибрацией, которую Гайм раньше не ощущал, - это нечто, мой повелитель.

Поначалу Гайм предположил, что это сооружение, должно быть, является результатом какого-то стойкого колдовства, его форма, казалось, бросала вызов земному притяжению и ветру. Из мраморной мостовой площади поднималась перевернутая коническая спираль, состоящая из множества связанных между собой фигур, застывших в момент падения. По мере приближения к нему Гайм разглядел прекрасные черты падающих мужчин и женщин, хотя и искаженные в неслышимых криках мучений. Он также разглядел крылья, прорастающие из их спин, великолепные и целые на вершине монумента, но рваные и потрепанные у основания, где, казалось, несчастные падали в черную пустоту глубокого круглого колодца. Даже если бы Орсена не сказала ему, кто создал это ужасное чудо, он все равно узнал бы руку Темезии в ужасе и боли, которыми была пропитана эта кувыркающаяся масса невероятно красивых людей. Не нужно было говорить ему и название.

"Первое Проклятие", - произнес он, когда они с Лукарни остановились у основания монумента. "Когда Ангелы сражались в могучей битве, чтобы изгнать испорченные души своих собратьев с Вечной Равнины. Лишенные возможности попасть в рай и придавленные тяжестью своих грехов, они погрузились в бесконечные муки Инферно". Заметив, как поздний утренний свет играет на ближайшей фигуре - женщине с длинными вьющимися волосами и чертами лица, искаженными в крике полного отчаяния, - Гайм удивленно наморщил лоб. Вместо блеска мрамора он увидел, как свет отбрасывает зернистые блики на серебристо-серую поверхность.

"Дерево?" - спросил он магистрата, снова обратив внимание на то, как каждая фигура соединена друг с другом. "Все это вырезано из одного куска дерева?"

"Именно так", - подтвердил Лукарни, с гордой и восхищенной улыбкой глядя на возвышающееся чудо. "Сколько себя помню, в центре этой площади стояло великое дерево, происхождение которого было утеряно в веках, но говорили, что оно воплощает в себе душу города. За цвет коры его называли Серебряным Хранителем. И вот, когда оно начало умирать, возникло большое замешательство. Конечно же, именно Ультрий Домиано вместо того, чтобы просто позволить Хранителю погибнуть, предложил воздвигнуть ему памятник, достойный Атерии. По счастливой случайности, в его распоряжении оказался художник, способный справиться с этой задачей. Темезии не было и шестнадцати, когда она приступила к работе, а закончила она ее в возрасте около двадцати лет".

Ты где-то здесь? спросил Гайм у Лакората, медленно обходя памятник и переводя взгляд с одного лица на другое.

В ответ Лакорат издал насмешливый смешок. Не все демоны были созданы из искаженных душ падших Ангелов. Первое Проклятие случилось задолго до того, как я впервые выбрался из родильной ямы, и это событие стало легендой как для демонов, так и для смертных. Но однажды я слышал, как один из Старейших рассказывал об этом, и мне кажется, это недалеко от реальности. Однако он не потерял крылья при падении. Демон сделал паузу, чтобы издать довольный смешок. Ангелы славятся изобретательной жестокостью своих благочестивых проклятий, поэтому его крылья вспыхнули бы пламенем, если бы он когда-нибудь попытался взлететь.

Повернувшись к Лукарни, Гайм жестом указал на памятник. "Я понимаю, как это могло вызвать зависть у тех, кто одержим статусом и демонстрацией величия. Но убийство кажется чрезмерной реакцией".

"Эксултия - уникальнейшая каста во всем мире", - пояснил магистрат. "Они настолько далеки от забот повседневной жизни, что им чуждо само понятие голода. С самого рождения все их потребности удовлетворяются другими людьми, а все, что они пожелают, предоставляется им, чтобы они оставили или отбросили это по своей прихоти. Болезни им не страшны, ведь у них достаточно богатства для всех лекарств, физических или магических. Ходят слухи, что некоторые из них прожили более двух столетий, не болея ни дня. Ультрий Домиано необычен тем, что соизволил стать отцом наследника; большинство Эксултия рассматривают детей как бессмысленное, даже опасное потакание своим желаниям. Для таких душ постоянное напоминание о том, что кто-то из их касты обладает тем, чего они никогда не смогут иметь, - это самое близкое к истинной боли, которую они когда-либо могут испытать".

Гайм увидел, как Лукарни напрягся от страха, когда перевел свой скрытый маской взгляд на восточную границу площади, где возвышался огромный многоярусный дворец высотой в пять этажей. Мрамор малинового цвета, из которого сложены многочисленные башни и минареты, переливался розовыми отблесками в лучах заходящего солнца, придавая ему вид огромного торта, усыпанного драгоценностями. "И, - сказал он, в его голосе звучала решимость, - я полагаю, пришло время познакомиться с первым светочем в нашем списке, Ваше Высочество. Надеюсь, демонстрация наготы не слишком оскорбляет ваши манеры".

Маска, которую носила Ультриа Муниция Беллузи, была самой богато украшенной из всех, что Гайм видел до сих пор, - лицо, выполненное в шахматном порядке из черной и белой слоновой кости, с единственным огромным черным опалом в центре лба. Полоски перламутра украшали губы и обводили глаза, а из макушки поднимались серебряные рога. Ветвистые зубцы были украшены свисающими драгоценными камнями на манер алтаря Маркетов из дерева. Маска была еще более примечательна тем, что являлась единственным предметом одежды, который носила Ультрия.

"Как вам повезло, Магистрат, - сказала она, лениво проводя рукой по поверхности пруда, через который переходила вброд. "Если бы вы осквернили мой дом подобными обвинениями, не воспользовавшись защитой Управляющего Совета, я бы подвесила вас за кишки к потолку моего танцевального зала".

Ультрия говорила без особой обиды, ее голос звучал безмятежно, почти мечтательно. Для Гайма она и впрямь напоминала видение, вызванное из сна. Ее обнаженное тело с золотистой кожей в пятнах света, отражающегося от поверхности бассейна, было столь же совершенным, как и у любой фигуры с монумента Темезии. Однако его опытный взгляд заметил некоторую скованность в том, как она проводила руками по воде, тревожа многочисленные кувшинки, окружавшие ее. Кроме того, напряжение ее точеных мышц говорило о том, что под фасадом красоты что-то скрывается.

Боль, мой повелитель, подтвердил Лакорат. Она страдает от нее и накачана наркотиками, чтобы держать ее в узде. Она получила это тело не от природы.

Очарование? спросил Гайм.

Нет, оно вполне настоящее. Но его изменили. То, что ты видишь сейчас, было создано с помощью магии и скальпеля. Работа десятилетий, я бы сказал, и она заплатила за нее не только монетой. В ее жилах столько макового сока, что хватит на слона, а воды, в которых она купается, - это меланж экзотических снадобий.

"В таком случае, - ответил Лукарни, сохраняя нейтрально-спокойный тон, - я смиренно прошу у Вас прощения, Ультрия. Однако я уверен, что вы понимаете беспрецедентность наших нынешних обстоятельств".

"Конечно, понимаю". Женщина опустила обе руки к воде, отвернувшись, и, казалось, была озабочена тропинками, проложенными ею по ковру из лилий. "Следовательно, вы продолжаете владеть своими внутренностями. Убийство Эксултии". Из-под ее маски вырвалось слабое шипение, и Гайм не смог понять, было ли это выражением боли или страдания. "Я не могу припомнить, чтобы такое случалось... когда-либо. И все же, как бы странно это ни было, я не могу понять, зачем вам понадобилось приводить этого... - с рогов на ее маске посыпались капли, когда она перевела взгляд на Гайма, - ...дикаря, чтобы он так на меня пялился".

Гайм ответил на ее пристальный взгляд твердым, немигающим взглядом. Путешествие по бесчисленным залам этого дворца, совершенное под бдительным присмотром эскорта стражников, позволило ему многое узнать о его владельце. Как и галерея Карваро, это было место, наполненное искусством: бесконечные ниши, в которых размещались бесчисленные скульптуры, в основном датируемые несколькими столетиями, а не по-настоящему древние и бесценные артефакты, хранившиеся у Ультрия Домиано. Картины имели схожее происхождение, и он не увидел ничего, что могло бы привлечь его внимание или задержать взгляд на долго. Каждая форма или изображение представляли собой попытку запечатлеть красоту, но в идеализированном виде, иногда абсурдном в своей нереальности. Истинная красота, по мнению Гайма, имела мало общего с совершенством. Поэтому еще до того, как их с Лукарни ввели в эту обширную залу, заполненную из конца в конец водой, он уже получил необходимое представление о хозяине этого храма. Но не все ощущения, переданные ему Лакоратом, были просто пустым тщеславием; Ультрия была способна на сильные эмоции, в которых было мало приятного.

"Ультрия Орсена сказала нам, что ты сильно ненавидел ее отца, - сказал он. "Она что, оговорилась?"

Тело женщины замерло в воде, только руки с длинными когтями скрылись под водой. "Орсена, - зашипела она. "Домиано должен был утопить эту маленькую сучку при рождении. Я ему так и сказала. Мне кажется, магистрат, если вы хотите найти того, кто его убил, сосредоточьте свое внимание на том, кто больше всех выиграл от его гибели. Полагаю, его язвительная наследница будет стоять во главе списка, не так ли?"

"Ультрия Орсена не убивала своего отца", - сказал Гайм. "Я бы знал, если бы она это сделала. Ее эмоции по поводу его смерти - это в основном печаль, смешанная с любопытством. Ваши же гораздо мрачнее и по-прежнему полны обиды на память о нем, несмотря на его смерть. Почему так?"

"Ты думаете расспрашивать меня?" Бледная фигура Муниции Беллузи застыла в воде, став такой же статичной, как мраморные статуи, которым она, несомненно, стремилась подражать. Черные овалы ее глаз в жемчужной оправе впились в него, и Гайм понял, что ему не нужна проницательность Лакората, чтобы почувствовать бушующую за ними ярость. "Полагаю, из-за этой штуки у тебя на спине?"

"Да, - ответил Гайм, не видя особого смысла в том, чтобы что-то скрывать. Возможно, эта женщина и была рабыней собственного тщеславия, но это явно не делало ее глупой или невежественной. "И знай, что она дает не только защиту, но и понимание, а моя душа в той же мере мстительна, что и твоя."

Ее руки, похожие на когти, снова сжались, разбрасывая капли по бассейну. Он знал, что она убивала этими руками и получала от этого удовольствие. Ее тело задрожало от непривычного самоконтроля, и она издала еще одно шипение, выдавив презрительный смешок сквозь прорезь маски.

"Признаюсь, я ненавидела Домиано", - сказала она. "Но ненависть не была порождена чем-то таким низким, как зависть. Ее родила lapia perfecta, которая, как говорят, является самой совершенной глыбой мрамора, когда-либо высеченной из земли". Она обхватила себя руками, и ладони начали ласкать ее тело. "Единственный камень, который мог бы передать эту форму. Домиано, конечно, не замедлил приобрести "перфекту", но я предложила ему огромную сумму за нее и его талантливого мастера, чтобы он вырезал мое изображение и сохранил его на все времена. Ибо разве оно не достойно сохранения?" Ее руки поднялись вверх по телу, ладони гладили бедра, живот и грудь. "Он отказался и поручил Темезии вырезать чучело своей сучьей дочери. Это было такое изощренное оскорбление, какого мне еще не приходилось терпеть".

Все верно, подтвердил Лакорат. Она ненавидела его настолько, что убила бы, но она из тех, кто любит убивать сама. Мне кажется, если покопаться в подвалах этого дворца, можно найти кости нескольких десятков убитых слуг.

Гайм почувствовал невольный зуд в руке с мечом, который того гляди заставит его достать проклятый клинок и окрасить воды этого бассейна в красный цвет. "Мы можем идти", - сказал он Лукарни отворачиваясь, но остановился, когда Муниция заговорила дальше.

"Твой пойманный в ловушку демон что-то шепчет тебе, не так ли?" Слово "демон" сорвалось с застывших губ женщины с таким ядом, что Гайм с удивлением обнаружил, что оно не сопровождалось облаком кислотного пара. Она откинулась в воду и стала плавать, лилии цеплялись за ее бледную кожу, когда она вращалась в крестообразной позе. "Однажды я встречала демона, - сказала она, сопровождая свои слова едва сдерживаемым зевком, демонстрирующим нарочитую беспечность, - его вызвала для меня одна колдунья, работавшая у меня на службе. Мне, видите ли, кое-что понадобилось, но цена, которую потребовала эта мерзкая тварь, была слишком высока даже для меня. Так что, дикарь, я остаюсь свободной, а ты навеки прикован к этой штуке".

"Ты хотела быть красивой", - сказал Гайм. "В обмен демон потребовал твою душу. Ты отказалась и предпочла заплатить за это болью, которая будет длиться до тех пор, пока ты будешь оставаться в этом мире. Ты не убивала Ультрия Карваро. Да, ненавидела его, но это было всего лишь пламя свечи рядом с бушующим пламенем твоей истинной ненависти. Которую ты оставила для себя".

Он поклонился Магистрату и повернулся, чтобы уйти, не оглядываясь, несмотря на пронзительный, разъяренный крик, который Ультрия издала ему вслед. Ее слова сопровождались яростными всплесками, что делало их понятными лишь отчасти, но обещание мучительной смерти, если он задержится в Атерии без защиты Совета, было достаточно ясным.

"Это было неразумно".

Рот Лукарни сжался в жесткую линию, и Гайм почувствовал, как он неодобрительно нахмурился за полумаской. Они снова пересекли площадь, на этот раз направляясь к северному кварталу Коры, и Магистрат, двигаясь твердым, целеустремленным шагом, хранил достойное молчание, пока его гнев наконец не выплеснулся наружу.

"Если вам нужен мудрый человек для этой задачи, - ответил Гайим, - то вам следовало бы поискать его в другом месте. Мудрость, уверяю вас, не мой удел".

"Когда все будет сделано, мне придется пережить последствия вашего неуважения", - резко ответил Лукарни. "Моей роли не способствует то, что я оставляю шлейф разъяренных Эксултия за моей спиной".

О, да наплевать на его роль, с презрением протянул Лакорат. Он всего лишь прославленный лизоблюд для этой своры отвратительных ленивцев. Я говорил, что ты должен убить его, мой повелитель. Призови меня, и давай устроим старый добрый разгул. Подозреваю, что город значительно улучшится после падения Эксултии. Для чего они вообще нужны? Что они вообще делают? Что бы ты ни говорил о владыках Инферно, их, по крайней мере, никогда нельзя обвинить в безделье.

Лукарни снова погрузился в суровое молчание, ведя Гайма через череду парков и фонтанов. В конце концов они остановились на краю скалы, с которой открывался вид на искусственное море у северного побережья Коры. Отойдя в сторону, Гайм увидел, что на самом деле это верхний ярус круто спускающегося ряда ступенчатых кресел. Они простирались по обе стороны широкой дугой, сходясь на краю обширной сцены, образуя огромную мраморную чашу. В задней части сцены располагался ряд высоких панелей, на которых были изображены величественные храмы и колонны, которые были характерны для Вечного Валькериса в его золотой век. На сцене двигалось множество людей, их движения сопровождались песенным хором. Слова песни разносились по амфитеатру с жуткой ясностью, их пели на древнем валькеринском языке, который Гайму не составило труда перевести.

"Ода падению Юзерии", - сказал он. "Не думаю, что когда-либо слышал, чтобы ее пели лучше."

"Атерия не зря названа Городом Песен", - ответил Лукарни. "До того, как их поглотила страсть к скульптуре и живописи, Эксултии покровительствовали театру и песне. Что касается одного из них, то это движет им до сих пор". Он заговорил, когда они начали спускаться по узким ступенькам между рядами кресел. "Ультрий Септемил Ульфецци - владелец этого амфитеатра и хозяин большинства театров в большом городе. В его подчинении находится целая армия артистов, музыкантов, танцоров и, что особенно важно для наших вопросов, актеров. Именно один актер, в частности, является мотивом для возможного участия Ульфецци в гибели Ультрия Домиано".

"Они были любовными соперниками?" спросил Гайм.

"Вряд ли. Ультрий Септемил - еще один редкий пример Эксултия, который решил стать отцом наследника. Ребенок был воспитан в духе обожания театра во всех его проявлениях. К сожалению, образование породило в нем желание играть, к чему он был решительно не приспособлен. Но, как это обычно бывает с гордыми родителями, отец поощрял старания сына. Ему неоднократно давали роли, которые были ему не по силам. Хотя атерийское общество с почтением относится к Эксултии, по давней традиции это почтение не распространяется на театральных критиков города. Достаточно сказать, что они не были добрыми. Мальчик был раздавлен жестокостью их рецензий и решил во что бы то ни стало доказать, что они не правы. Говорят, что за советом он обратился к своему товарищу по Эксултии, ведь Ультрий Домиано был сведущ в вопросах арканного характера. Именно от него мальчик узнал истории о Демонах, оказывающих милости смертным, готовым заплатить любую цену".

Это начинает звучать как-то знакомо, заметил Лакорат. Не находишь, мой повелитель?

"Что с ним случилось?" спросил Гайм. "С этим актером с небольшим талантом?"

"О, он исчез некоторое время назад. Мне было поручено найти его, но я не смог обнаружить ни единой зацепки. В один прекрасный день он был в своих покоях, и его голос эхом разносился по коридорам, пока он мучил слуг очередным изложением сценария, а в следующий он исчез без каких-либо указаний на то, как покинул особняк. Это была исключительно тревожная загадка, которая до сих пор меня раздражает. Хотя еще больше она раздражает его отца. Он потратил немало средств на бесплодные попытки найти сына и винит Ультрия Домиано в том, что тот повел мальчика по неразумным путям".

Они подошли к подножию ступеней, где Лукарни велел ему подождать, прежде чем подойти к стражникам, стоящим у входа на сцену. За ними Гайм увидел дородного мужчину в маске на все лицо, который расхаживал по сцене и высоким, пронзительным голосом отчитывал артистов, выстроившихся перед ним.

"Нет!" - провозглашал он, подняв вверх палец для подчеркивания. "Нет, нет, нет, нет! Должен ли я напомнить вам, что "Эпос о Юзерии" - это трагедия? А вы капризничаете, смеетесь, бросаете друг на друга похотливые взгляды. Да ты, Мелодия, - он ткнул пальцем в стройную молодую женщину в первом ряду собравшейся компании, - не думай, что я не заметил. Тебя наняли как танцовщицу, а не как шлюху".

Судя по плохо сдерживаемым слезам несчастной танцовщицы и безучастным лицам остальных артистов, Гайм сомневался, что кто-то из них считает свое нынешнее положение чем-то иным, кроме как трагедией. Он наблюдал, как грузный Эксултия испустил усталый вздох и приложил руку ко лбу, скрытому маской. "Каково это - быть проклятым видением величия", - заметил он, видимо, про себя, но достаточно громко, чтобы все присутствующие его услышали. "Знать, что совершенство находится в пределах твоей досягаемости, но его выхватывают..." -его рука оторвалась от маски, пальцы насмешливо щелкнули в сторону исполнителей, - "...несовершенства".

Он напрягся и повернулся, когда стражники расступились, чтобы позволить Лукарни подняться на сцену. Маска Ультрия надменно изогнулась, когда он безуспешно попытался взглянуть на Магистрата сверху вниз. Гайм слышал лишь обрывки их разговора, различая пренебрежительное безразличие со стороны Эксултия, после чего тот вздрогнул от явного возмущения, когда Лукарни что-то сказал.

"Ты ждешь, что я уроню свое достоинство", - услышал Гайм среди невнятного бормотания. Однако его бурлящая тирада резко оборвалась, когда судья добавил несколько слов, бросив многозначительный взгляд в сторону Гайма. Наступило короткое молчание, после чего Ультрий Септемил Ульфецци рассеянно махнул рукой в сторону своих исполнителей. "На сегодня хватит", - сказал он, и труппа разошлась с хором облегченных, хотя и приглушенных вздохов.

Увидев, что Лукарни манит его к себе, Гайм прошел сквозь кордон стражников и поднялся на сцену. Маска Ультрия смотрела на него с явным восхищением, когда он приближался. Это было на удивление простое лицо, украшенное скорее серой эмалью, чем драгоценными камнями. Глянцевая краска была нанесена на глаза и рот, чтобы создать постоянное выражение печали. Это могло бы навести Гайма на мысль о клоуне, если бы не было так начисто лишено юмора.

"Ты... - начал Ультрий, его голос стал тонким и дрожащим, прежде чем он откашлялся и овладел собой. "Ты действительно тот, кого называют Разрушителем?"

"Меня так называли, - ответил Гайм. "В свое время".

"Странствующий король, который уничтожил Проклятие?"

Странствующий король? Лакорат рассмеялся. Это что-то новенькое.

"Я был там, когда оно пало", - ответил Гайм. "Его уничтожение было произведено... другими средствами".

"Мой сын, Алтиний, был страшно увлечен Проклятием, видите ли". Руки Ультрия Септемила подергивались от волнения, и он сцепил их вместе, костяшки пальцев побелели. "Мне часто приходило в голову, что он мог каким-то образом ухитриться отправиться туда, чтобы получить благословение Безумного Бога. Он так хотел..." Голос его дрогнул, маска опустилась, и Гайм услышал резкий вздох.

"Возможно, Ультрий, - отважился Лукарни, стараясь говорить уважительным тоном, но в то же время не лишенным определенной настойчивости, - мы могли бы заняться текущим вопросом".

Из-под маски вырвалось рычание, и она резко повернулась к магистрату. Однако Ультрий проявил похвальное самообладание, не поддавшись гневу. Вместо этого его дородная фигура приняла суровое выражение, и он испустил тихий вздох, полный оскорбленной гордости и неохотного признания.

"Вы полагаете, что я причастен к гибели моего любимого брата из Эксултии, - сказал он. "Признаюсь, я ненавидел ту землю, по которой он ходил, ибо именно он вложил в голову Алтиния те истории о Проклятии. Скорблю ли я о его кончине? Нет. Имею ли я к этому отношение?" Маска сместилась, чтобы посмотреть на Гайма, и слова срывались из-за накрашенных серым цветом губ с отточенной точностью. "Я. Не. Причастен."

Глупый маленький человечек, - без паузы заключил Лакорат. Но не лжец. Его жестокость - мелочь, которой он потакает в тщетных попытках создать великий театр. Необычно для столь богатого человека, но он никогда никого не убивал и не нанимал других для убийства.И он искренне любил этого бездарного маленького засранца, которого вырастил. Горе разъедает его, как раковая опухоль.

Гайм повернулся к Лукарни и покачал головой.

"Спасибо за внимание, Ультрий, - с поклоном произнес судья, прежде чем повернуться и уйти. "Мы больше не будем вас беспокоить".

"Я бы хотел услышать больше о Проклятии". Ультрий Септемил протянул руку к Гайму, хотя ему удалось удержаться от того, чтобы действительно прикоснуться к низшей душе. "О вашем путешествии через нее, я хочу сказать. В легендах говорится, что паломничество к святилищу Безумного Бога совершалось группами. Мне стало интересно..."

Отчетливая, хотя и жалобная нотка надежды в голосе мужчины быстро пробудила присущую Лакорату жестокость. Итак, история Игрока раскрыта полностью. За исключением, конечно, того, что он на самом деле был потерянным сыном Эксултии, не так ли? Пожалуйста, расскажи ему правду. Его реакция будет восхитительной.

Глядя в овальные глаза маски Ультрия с клоунской раскраской, Гайм понял, что за ними скрывается взгляд человека, доведенного горем до отчаяния. Похоже, Эксултия все-таки не так уж далеки от обычного человечества.

Скажи ему, голодным шепотом попросил Лакорат. Скажи избалованному дураку, что его сын-идиот продал душу демону в обмен на талант, которого ему не хватало. Расскажи, как этот демон украл личину идиота, чтобы совершить паломничество через Проклятие, но только после того, как он отправил идиота в Инферно, где тот бесконечно выступает перед аудиторией проклятых. Если он хочет снова увидеть своего дорогого сына, ему достаточно нанять колдуна, чтобы тот умолял демона от его имени. Они воссоединятся в Инферно навеки. Скажите ему, мой повелитель...

"Я путешествовал через Проклятие с шестью спутниками, - сказал Гайм. "Все, кроме одного, погибли в пути. Среди нас не было ни одного жителя Атерии".

Ультрий Септемил долго смотрел на него; затем, обмякнув, отвернулся, слабо махнув рукой. "Я обязательно напишу жалобу в Совет", - сказал он Лукарни глухим голосом, в котором отсутствовал истинный гнев. "За то оскорбление, которое я пережил сегодня". Его голос затих, когда он исчез в темном проходе между двумя огромными декорациями, но Гайму показалось, что мгновение спустя он услышал всхлип, отозвавшийся эхом.

Маска Ультрия Массилано Бенецци была самой необычной из всех, что до сих пор видел Гайм: она представляла собой пустой овал из белого фарфора. На ней не было никаких украшений или скульптурных черт. Вместо носа была только гладкая керамика, а глаза и рот состояли из тонких боковых прямоугольников на безупречной в остальном поверхности.

Одежда соответствовала маске: полностью белая мантия из атласа и шелка, облегающая высокую стройную фигуру от шеи до щиколоток. В отличие от предыдущих собеседований, с получением доступа к этому члену Эксултии не возникло никаких задержек. Стражники, стоявшие у входа в его трехъярусный дворец, открыли ворота, не требуя от магистрата ни формального приветствия, ни предъявления документов. За дверью их ждал ничего не говорящий слуга, который провел их по многочисленным коридорам и залам этого огромного здания.

Гайм ожидал, что интерьер будет наполнен предметами искусства, и не был разочарован. Однако эта коллекция отличалась от галереи Карваро и дворца Ультрии Муниции тем, что была гораздо старше. Многие предметы старины были неполными и подверглись разрушительному воздействию времени. Частично разбитые вазы стояли по краям незаконченных мозаик, а полуистлевшие гобелены висели рядом с оборванными картинами. Страсть Ультрия Массилано, по-видимому, простиралась на все, что было состарено и испорчено.

Тогда, мой повелитель, с плохо скрываемым удовольствием заметил Лакорат, - он наверняка влюбится в тебя с первого взгляда.

Ультрий принял их в покоях на втором этаже своего особняка, окруженный фрагментарными статуями, стоящими на потрескавшихся цоколях и украшенными архаичными письменами. Гайм узнал в некоторых надписях ультранский язык, а в других - восточные королевства. Некоторые из них были совершенно за пределами его знаний и, как ему казалось, ни одному современному ученому не под силу их перевести.

"Я знаю, зачем вы пришли, - сказал Ультрий, подняв руку, когда Лукарни начал свое приветствие. "И я не обижаюсь на ваш визит, добрый магистрат, ибо долг добросовестного чиновника - заниматься трудными делами".

Голос Эксултии показался Гайму соответствующим его внешности: в основном лишенный эмоций и отличающийся лишь самыми мягкими интонациями. Он не мог сказать, было ли это результатом намеренной искусственности или истинного отсутствия чувств.

В основном последнее, как сообщил ему Лакорат. Он самый старый представитель этой причудливой касты, хотя, конечно, не такой старый, как ты. Я бы сказал, ему около полутора веков. Все эти годы, как правило, оказывают разрушительное воздействие на душу смертного, стирая ее, словно ветер и дождь обнажившуюся скалу, пока она не станет гладкой и невыразительной. Кроме тебя, мой повелитель. Что касается тебя, то с течением времени ты становишься только интереснее и уродливее. Но такова цена, которую приходится платить за достойную внимания жизнь, а?

Полагаю, он использует те же зелья, что и Муниция? - спросил Гайм.

Да, и еще много более экзотического происхождения, плюс строгий режим питания и физических упражнений. Никаких порезов, поэтому он явно не любит боль. Быстрая пытка должна покончить с этим делом.

Гайм нетерпеливо вздохнул, проигнорировав предложение. А его вина?

Пока не могу сказать. Его... трудно читать для смертного. Если ты не собираешься пытками вытягивать из него правду, я предлагаю тебе поговорить с ним побольше.

"Мне говорили, что вы завидовали коллекции Карваро, - сказал Гайм. "И все же я нахожу, что ваша заметно отличается по характеру".

"Завидовал?" В голосе Ультрия зазвучали более легкие нотки, его маска слегка наклонилась в задумчивости. "Нет. Не могу сказать, что завидовал. Однако я действительно хотел обладать многими предметами, принадлежащими моему брату Эксултии, предметами, имеющими большой возраст и интерес. Искусство современной эпохи для меня бессмысленно, видите ли. Эпоха, в которой мы живем, - это мерзкая, искаженная тень великого прошлого. Возможно, именно поэтому Домиано так любил его, ведь это было отражением его собственной испорченности".

Лукарни слегка кашлянул. "Предметы, имеющие большой возраст и интерес, Ультрий?"

"О, да. Они появились задолго до возвышения Валькериса, а некоторые даже до Ультранской эпохи. Домиано с удовольствием прятал их в своих хранилищах. Он регулярно приглашал меня в свою галерею, чтобы я посмотрел на его последние приобретения или понаблюдал за работой его любимого художника, но никогда не соглашался выставить те древности, которые я действительно хотел увидеть. Насмешки над другими были одной из его главных радостей. Но разве я стал бы убивать его за такое неуважение?" Ультрий Массилано погрузился в созерцательное молчание. "Нет, - сказал он несколько секунд спустя, в его голосе прозвучало слабое удивление, - не думаю, что я бы так поступил, хотя, конечно, убивал других и за меньшее, когда был моложе и поддавался гневу".

Странно, пробормотал Лакорат в ответ на невысказанный вопрос Гайма. Никаких следов лжи, но и правдой я бы это не назвал. Его разум окутан туманом, и это не результат безумия. Налет колдовства силен. Полагаю, он дорого заплатил за то, чтобы скрыть свои мысли. Если он действительно убил Карваро, я не смогу вырвать правду из его головы, а это возвращает нас к предложенной мною ранее стратегии, мой повелитель.

"Вы сказали, что он пригласил вас посмотреть на работу своего художника", - спросил Гайм. "Полагаю, вы имеете в виду Темезию Альвениски".

"Да. Подозреваю, Домиано думал, что вид ее таланта разожжет мой гнев. Но вместо этого я нашел ее жалкой".

"Вы нашли работу Темезии жалкой?" В голосе Гайма было достаточно недоверчивого презрения, чтобы вызвать долгий взгляд Ультрия.

Похоже, тебе удалось разозлить его там, где не смог Карваро, с язвительной усмешкой заметил Лакорат.

"Темезия Альвениски, несомненно, обладала выдающимися способностями", - ответил Ультрий Массилано, таким же мягким тоном, как и прежде, хотя Лакорат продолжал передавать его кипящий гнев. "Однако это было врожденное умение, не наработанное и не направляемое проницательным умом. По правде говоря, она была не более чем исполнительным животным. Но мне было жаль не ее работу, а то, как Домиано заискивал перед ней. Наша каста умеет читать эмоции даже сквозь маску, и мне стало ясно, что он совершил ужасную ошибку, влюбившись в своего питомца. Печально и отвратительно в равной степени".

"Значит, ее исчезновение сильно повлияло бы на него", - сказал Гайм.

"Думаю, да. Я больше не видел его после того, как о ее исчезновении стало широко известно. Насколько мне известно, с того дня он не появлялся на людях. Мне нравится представлять, как он бродил по залам своей галереи, заунывные рыдания разносились эхом по его никчемным сокровищам. Я бы, конечно, предпочел ему такую судьбу, а не прибегать к вульгарному убийству".

Правда и ложь, сообщил Лакорат. Все смешалось в тумане, окутавшем его мысли. Хватит разговоров, мой повелитель, пора приступать к пыткам.

Гайм бросил взгляд на Лукарни, затем на дверь. Тот факт, что он не кивнул и не покачал головой, заставил магистрата сузить глаза, прежде чем тот выдавил из себя подобающую случаю вежливую улыбку и поклонился Ультрию.

"Наша глубокая благодарность за ваше внимание, Ультрий. Мы уходим и больше не будем беспокоить вас в этот день".

"Минутку, король Гайм", - сказал Ультрий, когда они повернулись, чтобы уйти. Голос Эксултии почти не изменился, но Гайм расслышал голод за этим бесстрастным тоном.

"Я заплачу тебе корабельный трюм, полный бриллиантов, за твой меч, - сказал Ультрий. "Или, если этого недостаточно, то приглашаю тебя назвать свою цену".

Гайм не смог сдержать горького смешка, отвесив безликой маске легкий поклон. "Если бы я мог, я бы отдал его вам бесплатно, - ответил он, выпрямляясь и направляясь к двери. "Но будьте уверены, он не стоит и одного бриллианта, не говоря уже о целом корабле".