"Жертвоприношение", - сказал Гайм Лексию, когда они пробирались по уступу. "Что она имела в виду?"

Выход из пещеры Тенгрид состоял в том, чтобы проползти по узкому тоннелю из необработанного, неровного камня, который в конечном итоге привел к уступу шириной едва в фут. Он шел в туманную темноту, следуя вдоль отвесных стен подземного каньона. Они медленно, но верно продвигались вперед уже почти два часа, и конца этому не было видно.

Он увидел, как плечи раба слегка напряглись в ответ на вопрос, но его тон вновь был обычным нейтральным. "Я не знаю".

Определенно, это не ложь, сказал Лакорат. Но кое-что есть... глубже. Ядро проницательности, которое он не хочет признавать.

"Все твои исследования, - продолжал Гайм. "Все эти мифы и легенды, и ни в одном из них не упоминалось о жертвоприношении?"

"Ни в одном".

Он лишь слегка повернул бритую голову, взглянув на Каландру, которая осторожно огибала угол в нескольких ярдах от него, но Лакорат явно уловил смысл его движения.

Страх, мой повелитель. Он боится, и не за себя. Мне кажется, он с радостью пожертвует и тобой, и звероловом, и кем угодно еще, лишь бы спасти свою возлюбленную. Не будем забывать, на что пошел ее отец, чтобы втянуть нас в этот фарс. Если бы не знания в его крысиной башке, я бы посоветовал сбросить его в бездну этой пропасти.

Еще через час осторожного продвижения уступ расширился, отделяясь от стены каньона и образуя спускающийся виадук. Он спускался ко входу в огромную пещеру, неестественно плоская поверхность которой была прорезана сетью извилистых каналов, каждый из которых был достаточно широк, чтобы по нему мог пройти один человек за раз.

"Лабиринт", - констатировал Лексий, когда они остановились.

Осмотрев лабиринт, Гайм убедился, что выход из него находится в непроглядных недрах пещеры, а потому запомнить путь невозможно. "Веди", - сказал он Лексию, который ответил извиняющейся гримасой.

"Я не могу предложить никакого пути", - сказал он. "Все легенды говорят об этом однозначно: каждый должен выбрать свой путь".

"Как?" спросил Искатель. "Чтобы сделать выбор, нужно, чтобы у тебя была причина".

Лексий ответил тоном, который указывал на очередную цитату, извлеченную из его потрясающей памяти. "И вот они прошли лабиринт, созданный из их собственных грехов, ибо Картия всегда была склонна размышлять о своих проступках, и ее забавляло смотреть, как смертные испытывают те же муки".

Ищейка бросила на лабиринт кислый взгляд. "Мне начинает сильно не нравиться эта богиня".

Крик сзади заставил их всех разом вздрогнуть: Ищейка потянулась к своему колчану, в то время как рука Гайма схватилась за меч. Вглядевшись в каньон, он не увидел никакой непосредственной угрозы, но его уши уловили шарканье множества сапог по камню.

"Должно быть, один из наемников Дома Дестрино сбился с пути", - заключила Каландра. Она опустила руки и повернулась, чтобы направиться к виадуку. "У меня достаточно грехов, чтобы сделать выбор".

Они ровным шагом пересекли виадук, остановившись при виде единственной щели в каменной стене, которую обнаружили в конце. В лабиринте было много путей, но только один вход. Раздавшийся сзади крик убедил Гайма, что времени на дальнейшие размышления нет, и он направился к проему, остановившись, когда Ищейка положила руку ему на плечо.

"Грехи", - сказала она, ее взгляд был полон настороженного напряжения. "У меня их много, но ты..."

"Ни с одним из них я не сталкиваюсь, когда имею несчастье видеть сны". Он улыбнулся и шагнул в лабиринт.

Первое, что он заметил, была перемена в воздухе: холодная затхлость пещеры внезапно сменилась менее благоухающей, но гораздо более холодной атмосферой. У него перехватило дыхание, а пальцы начали неметь, когда он огляделся по сторонам, заметив еще одну важную особенность своего нового окружения: он был совершенно один.

Оглянувшись на ожидаемый проем, он увидел лишь гладкий камень, похожий на стекло своим блеском и отсутствием изъянов.Отвернувшись, он обнаружил, что окружающие стены отбрасывают на него затемненную, затененную версию его собственного изображения.

Лабиринт зеркал, мой повелитель, размышлял Лакорат. Конечно, утомительно, но вряд ли для большинства это предмет ночных кошмаров. Но не для тебя.

"Заткнись, - огрызнулся Гайм и двинулся по проходу, шаги отдавались долгим эхом. Завернув за угол и сделав несколько шагов влево, он оказался перед перекрестком. Два отдельных прохода ответвлялись влево и вправо; то, что находилось за обоими, оставалось в тени, пока он не подошел ближе. Сначала до него донеслись запахи: из прохода слева доносилась смесь древесного дыма, смешанного с вызывающим чувство голода ароматом пирогов на сковороде. Справа доносился явно менее приятный запах мокрой соломы, конского навоза и немытых людей.

Сочетание запахов вызвало воспоминания почти мгновенно, всплыв на передний план его сознания с такой ясностью, что он знал, что увидит, еще до того, как тени превратились в серое облако и начали кружиться, принимая различимую форму. Слева он увидел мальчика лет десяти, который заглядывал в открытый дверной проем кухни. Глаза мальчика горели голодом, знакомым только детям, когда они следили за тем, как медовые пряники переходят с поварской сковороды на тарелку, где их оставляют остывать. Гайм знал эту кухню и этого повара. Он также хорошо знал мальчика и преступление, которое ему предстояло совершить.

Сцена справа была гораздо уродливее, но все же она пришлась ему по душе. На телеге стоял худой человек с помятой внешностью, на шее у него была петля. Его глаза были слишком яркими, немигающими, а язык постоянно облизывал частично запекшуюся кровь, текущую из недавно сломанного носа. Телега и подвода, к которой она была привязана, стояли под Н-образной рамой во дворе, усыпанном сеном в тщетной попытке скрыть запах навоза от лошадей, которые регулярно проходили по булыжникам. Гайм вспомнил, что в тот день шел дождь, отчего навоз вонял еще сильнее, чем обычно, но дождь и вонь не обескуражили толпу. Около трех десятков человек пришли в качестве свидетелей. На их лицах, лишь немного уступавших лицу человека на телеге, светилось необычное предвкушение, напоминавшее жадность в глазах мальчика с кухни. Но, в то время как он жаждал пряников, они жаждали смерти. Его отец был честным человеком, но скупым на развлечения, которые он предоставлял своим чадам.

Гайм наблюдал, как двое латников в серо-голубых ливреях Дома Матиль перекидывают веревку через деревянную раму, а высокий бородатый мужчина в одежде мелкого баронета читает вслух с листа пергамента.

"То, что совершается здесь сегодня, совершается по закону Церкви и Короны!" нараспев произнес отец Гайма. Он говорил бегло, что свидетельствовало о знакомстве с написанным, но закон предписывал читать его с пергамента, скрепленного королевской печатью. "Знайте, что в этот день мы нарекаем Болтала Хэджмена, известного в народе как Болт Хэдж, злодеем. Знайте, что этот человек обвиняется и осуждается за множество преступлений, самое тяжкое из которых - убийство своей жены, доброй женщины Астрит, бывшей горничной в этом самом замке, по вероломному и ложному утверждению, что она легла с другим мужчиной вопреки обету. Знайте также, что несколько свидетелей подтвердили многочисленные случаи, когда этот человек осквернял святых и не оказывал должного почтения в назначенные дни отдыха и богослужения. После совершения требуемой епитимьи под наблюдением священника и добровольного возвращения всех мирских благ в равной степени Церкви и Короне, приговор к кастрации и расчленению был заменен на милосердную смерть через повешение."

Пирс Матиль, барон замка Фалтон и глава дома Матиль, опустил пергамент и обратил суровый и властный взор на мальчика, стоящего рядом с ним. Мальчик был старше, чем его младший товарищ с кухни, его лицо приобрело жесткие черты и выдающийся подбородок, которые будут отличать его во взрослой жизни. Но любой мужественный аспект сводился на нет его очевидным страхом, слезами, которые он безуспешно пытался прогнать из глаз, и дрожью рук, когда они сжимали в руках конскую плеть.

"Выполняй свой долг, Гайм Матиль", - сказал отец, кивнув на повозку.

Изображение застыло: двенадцатилетний Гайм смотрел на отца с потрясенным лицом и умоляющими глазами. Он с ужасающей легкостью вспомнил, что произошло дальше: гнев отца из-за публичного проявления слабости сыном и жесткий отказ позволить ему уклониться от выполнения этого задания. Через мгновение он стыдливо опустит взгляд и на спотыкающихся ногах пойдет к телеге, не сводя глаз с Болта Хэджа, бормоча последние бессвязные молитвы святым. Кнут резко треснет в воздухе, ударив по крупу подводы, заставив животное рвануться вперед. Его отец шепотом отдаст суровый приказ смотреть, в то время как Гайм пялился на покрытую дерьмом землю, и смотреть он будет. В тот день Болт Хэдж умирал долго, и толпа сполна насладилась его кончиной.

Не такой уж большой выбор, заметил Лакорат. Кража пряников против первого убийства. Насколько я понял, чтобы успешно пройти этот лабиринт, нужно пострадать за свои грехи. Похоже, тебе придется заново наблюдать за смертью крестьянина, мой повелитель.

"Это было не первое мое убийство, - сказал Гайм, поворачиваясь к проходу слева. "И не самый большой грех".

Воспоминания начали всплывать в памяти, как только он вошел на кухню: душистое тепло, которое когда-то вызывало вздохи приятного предвкушения, теперь вызывало дрожь.Он наблюдал, как в детстве ждал, пока кухарка соберет корзину и отправится в кладовую. Подбежав к тарелке, мальчик подавил вскрик, когда первое прикосновение ошпарило его пальцы, но тем не менее принялся запихивать пряник в рот. Это было любимое лакомство отца, которое пеклось специально каждое утро, и он был бы в дурном расположении духа, если бы их не подали к столу. Это была такая же шалость, порожденная ревнивой обидой, как и преступление из жадности. Юный Гайм снял свою куртку, высыпал в нее оставшиеся пряники и, продолжая жевать свою добычу, быстро покинул кухню.

Что ж, протянул Лакорат, это было драматично.

"Отец, конечно, знал, что я сделал, - сказал Гайм. Он всегда знал. Но когда кухарка сообщила о краже, вина пала на ее горничную, некую Астрит, незамужнюю девушку шестнадцати лет, у которой не осталось семьи, которая могла бы приютить ее, когда ее выгнали из замка. Поэтому она сошлась со смотрителем живой изгороди из городка под холмом, человеком, печально известным своим скверным характером и беспричинными приступами ревности. Он зарубил ее насмерть крюком, потому что она улыбнулась проходящему солдату".

Гайм закрыл глаза, давно похороненное чувство вины пробудило в нем боль, о которой он и не подозревал. "Я ничего не сказал. Не признался, чтобы избавить ее от позора. Отец попросил меня встать рядом с ним, когда он увольнял ее, все это время зная, что я натворил. Возможно, он надеялся, что я заговорю, признаюсь в последний момент. Но я думаю, он знал, что я этого не сделаю. Из всех многочисленных разочарований, которые я взвалил на его плечи, это, возможно, было худшим. Убивать ее никчемного дерьмового мужа было плохо, но это, по крайней мере, принесло удовлетворение от того, что избавило мир от присутствия убийцы, потому что меня преследует не его лицо, а ее, когда она плакала и клялась всем Святым, что никогда не делала ничего плохого".

Итак, одно преступление порождает другое. Неизбежный, хотя и утомительный для смертных трюизм, который твой отец, похоже, очень хотел, чтобы ты усвоил. Ты, должно быть, сильно его ненавидел.

"Какое-то время. Но в конце концов, уже после его смерти, ненависть угасла. Ибо к тому времени я понял, что он, несмотря на свои многочисленные недостатки и то удовольствие, с которым он оценивал мои, все равно был лучше меня".

Кухня на мгновение погрузилась в тень, и Гайм снова оказался в узком проходе со стеклянными стенами.Проход позади был наглухо закрыт, а впереди лежал длинный коридор без дверей, длинный и прямой, сужающийся к дальней точке без углов. Этот лабиринт, по-видимому, был живым существом, но что поддерживало в нем жизнь?

Богиня, конечно, ответил Лакорат, когда Гайм двинулся вперед. Здесь в каждом уголке чувствуется божественная вонь. Но она старая, очень старая, и я не чувствую на нас божественных глаз. Это как часы, заведенные и настроенные отсчитывать годы, сокрушая тех, кто достаточно глуп, чтобы оказаться пойманным в их шестеренки.

"Неужели ты никогда не устаешь от собственных прозрений?"

Клянусь могучими яйцами Триумвирата, нет! Я, безусловно, самая проницательная персона, которую я когда-либо встречал.

Он подошел к следующему перекрестку после, как ему показалось, мили или больше, неуклонного продвижения по безошибочно прямому коридору. На этот раз сцена справа показывала его версию, более чем на десять лет старше мальчика во дворе, облаченного в доспехи, испачканные красными и черными следами недавней битвы. Он стоял рядом с шеренгой других бронированных мужчин, каждый из которых поднял свои мечи в обратном захвате, направив лезвия на обнаженные шеи связанных пленников, стоящих на коленях у их ног. Они были одеты в убогую одежду и обрывки добытых доспехов, некоторые истекали кровью от недавно полученных ран и в любом случае скоро умрут. На заднем плане виднелось сваленное в кучу оружие: косы, топоры и различные сельскохозяйственные орудия.

Полагаю, это последствия восстания черни? поинтересовался Лакорат. Убийство пленных врагов, мой повелитель. Вряд ли это поступок героя.

"Король назвал это поле полем предателей, - ответил Гайм. "Пощады быть не должно. Мне это не нравилось. На самом деле, я ненавидел это. Но все же сделал. Эти мятежники знали, что им грозит, когда начинали свое восстание. Поражение принесет только смерть, быструю, если повезет, и медленную, если нет. Этим повезло. Их лидеры умирали несколько дней".

И снова менее жуткая сцена справа оказалась куда более тяжелой. Молодая женщина с волосами цвета меда сидела на кровати, подтянув колени к груди, одеяло лишь частично прикрывало ее обнаженную фигуру. Ее лицо было искажено печалью, но даже это не могло умалить ее красоты, но в его глазах ничто и никогда не могло этого сделать.

"Тебе не обязательно уходить", - услышал Гайм ее слова, и его сердце дрогнуло при звуке ее голоса, голоса, который он не слышал в реальном мире много долгих лет.

"Я не могу", - прошептал он, крепко зажмурив глаза. "Только не это".

У лабиринта есть свои правила, напомнил ему Лакорат. Следуй худшим из своих грехов.

Заставив себя открыть глаза, он шагнул в опочивальню, сердце бешено колотилось, когда его давно умершая жена продолжала говорить. "Твой отец посылал только деньги, когда король объявлял сбор, и никогда за это не страдал".

Луиза Матиль, новоиспеченная леди замка Фалтон, смотрела на него снизу вверх зелеными глазами, унаследованными от ее маретской крови несмотря на то, что ее семья была на два поколения удалена от своей родины. Она говорила на языке северных земель без акцента, одевалась так, как предписывали обычаи и церковь, соблюдала все законы и не предлагала ничего, кроме доброты, каждой встречной душе. Но все это не спасло ее, когда на посевы обрушился мор, а городской священник, такой же отчаявшийся и голодный, как и его паства, возложил ответственность за все беды на ее предполагаемое маретское колдовство.

Воспоминание о том дне, когда Гайм вернулся с войны и обнаружил ее обгоревшее и едва узнаваемое тело, привязанное к столбу в пепельном костре, было ужасно, и он никогда не мог от него избавиться. Но это было еще хуже, ведь это было его первое предательство.

"На этот раз все по-другому, - сказал он ту же ложь ей, что и тогда. "Королю нужны мечи, а не монеты. Простолюдины бедны оружием, но богаты числом".

На самом деле в письме, доставленном королевским гонцом, содержалось условие о выплате вдвое большего налога любым рыцарем, который слишком немощен или занят неотложными местными делами, чтобы выступить в поход под королевским знаменем. Цена была высока, но завещание его отца оказалось на удивление щедрым. Собрать несколько дюжин простолюдинов и отправить их на сбор вместе со своим сержантом-оруженосцем и достаточно большим кошельком было бы проще простого. Но тогда он лишился бы шанса на славу, которая приходит только в бою, славу, которая могла бы снискать ему королевскую благосклонность, а возможно, и пожалование на расширение земель. Этот Гайм был амбициозным молодым человеком.

Это было лишь небольшое изменение в зеленых глазах Луизы, сопровождавшееся легкой складкой на лбу, но он знал, что она услышала ложь в его голосе. И снова он выдержал и подавил порыв признаться в своей нечестности, попросить у нее прощения и пообещать, что никогда не позволит войне разлучить его с ней.

"Тогда пусть попутный ветер и чистое небо ознаменуют ваше путешествие, милорд", - сказала она, заставив себя улыбнуться, как полагается верной жене. "И поспешите вернуться, ибо я чувствую, что наши многочисленные дети хотят родиться".

Сцена погрузилась во тьму, и Гайм оказался на коленях, прижавшись лбом к холодной и неподатливой каменной стене лабиринта. Когда Лакорат озвучил свою неизбежную насмешку, он смог только печально кивнуть головой в знак согласия.

Прошу прощения, мой повелитель, произнес демон. Но я вынужден заметить, что ты действительно был гребаным идиотом.

Гайм оперся руками о стену и медленно выпрямился, поворачиваясь, чтобы осмотреть еще один невероятно длинный коридор. Его грехи, судя по всему, еще не были исчерпаны.

Мне любопытно, продолжил Лакорат, когда Гайм, спотыкаясь, начал продвигаться вперед. Что ты сделал со священником?

"У него была семья, - пробормотал в ответ Гайм. "Любовница и двое бастардов, хотя это было запрещено церковным законом. Среди духовенства часто встречаются лицемеры. Я запер их в его часовне и заставил смотреть, как она сгорает. Он впал в безумие к тому времени, как я отрубил ему голову. Первые несколько недель моего восстания я носил ее на седле, пока зловоние не начало меня раздражать, и я выбросил ее в канаву. К тому времени у меня было много других, чтобы заменить ее".

Как восхитительно. Возможно, это то, что мы увидим дальше.

"Нет. Не увидим". Ноги Гайма подкосились, когда волна страха и вины захлестнула его, заставив врезаться в стену, резко остановившись при виде искаженного лица, которое смотрело на него в ответ; лица человека, раздираемого ужасом. Он почувствовал внезапное искушение рухнуть на пол, сжаться в комочек и лежать там, пока жажда и голод не одолеют его. Лучше так, чем столкнуться с тем, что, как он знал, ждало впереди.

Вставай, с необычной для него мягкостью приказал Лакорат.

"Ты не знаешь..." вздохнул Гайм. "Ты не понимаешь".

Чего не понимаю? Что ты самая мерзкая смертная душа, которая когда-либо ступала по этой погруженной во мрак земле? Это я уже знаю, мой повелитель. Я также понимаю, что если ты поддашься жалости к себе и погибнешь в этом лабиринте, то я, скорее всего, буду лежать здесь до тех пор, пока существуют боги на небесах. А теперь вставай и начинай идти!

Лицо в искаженном зеркале на стене моргнуло, и Гайм увидел мрачное принятие, сменившее ужас в его глазах. Он заслужил эту боль, он знал это, и даже больше. Он поднялся, глубоко вздохнул, а затем возобновил свой путь, шагая так целеустремленно, как только мог.

На этот раз путь занял больше времени: миля за милей он упорно шел по прямому, как стрела, каналу, который все больше и больше походил на вытянутое подземелье. Когда все закончилось, не было никакого перекрестка, чтобы поприветствовать его, только последний затененный портал, который исчез, открывая сцену, которую он ожидал с каждым шагом. Однако это зрелище все равно вызвало у него стон, хотя он заставил себя не закрывать глаза.

"Я думал, это должна быть библиотека", - сказал Эллип, запрыгивая на один из столов, покрытый пылью, как и все остальные. "Все, что я вижу, это ящики". Он щелкнул старинным замком на одном из сундуков, громоздившихся на столе, прежде чем запрыгнуть на соседний, двигаясь с уверенной гибкостью, которая хорошо послужила ему в его короткой, но полной опасностей жизни.

"Это архив". Губы Гайма двигались в унисон со словами его невидимого младшего "я". "Не совсем одно и то же. Перестань ерничать и помоги нам поискать."

Затем в поле зрения появились остальные, самые преданные и долго служившие вассалы изгнанного мятежного барона, который претендовал на королевский титул. Рыцарь Леон Добрая Рука, который так пренебрежительно отнесся к позолоченной статуе Юзерии; его желтоватое лицо сморщилось, когда он неуверенно тыкал пальцем в различные ящики. Сэр Джулиан Великий Меч, бывший выше любого мужчины, которого когда-либо встречал Гайм, окидывал тоскливым взглядом покрытый пылью беспорядок этого места. Айлин с черными как смоль волосами и шрамом на лбу, изображающая интерес на скучающем лице, присоединилась к поискам. Он всегда подозревал, что ее преданность проистекала скорее из ожидания частых сражений, чем из истинного сочувствия его крестовому походу против церкви Воскресших. Все тринадцать из них рыскали по старому хранилищу, куда привела их карта Картографа, все, кроме одного, были так же повреждены и полны яростной злобы, как и человек, который их вел, и лишь единственная невинная душа, нашла шкатулку.

"Может это оно?" спросил Эллип, перепрыгнув на другой стол, указывая на ящик, ничем не примечательный среди всех остальных, если не считать его длины и узких размеров. Изображение сместилось, когда младшее "я" Гайма подошло ближе, чтобы осмотреть находку мальчика. В отличие от многих сундуков в этом архиве, у этого ящика не было ни защелки, ни замка, а единственным украшением был небольшой резной символ, видневшийся под покрывавшей его пылью.

Рука Гайма смахнула пыль, открыв символ, написанный письменами, которые он не мог прочитать и, как позже узнал, был за пределами понимания всех смертных. Мой сигил! восторженно воскликнул Лакорат. Как давно я его не видел, должно быть, тысячу лет или две. В те времена у меня в подчинении была кучка измазанных краской дикарей, они вырезали его на лбах своих поверженных врагов...

Гайм почти не слышал тоскливых воспоминаний демона, его внимание было полностью сосредоточено на широко раскрытых глазах Эллипа, которые смотрели на него снизу вверх, довольные тем, что заслужили одобрение человека, за которым он следовал столько трудных миль. Довольные, ничего не подозревающие глаза. На самом деле, глаза невинного человека.

"Должен ли я открыть его..." начал Эллип, время замедлилось, когда он произнес последнее слово, и звук превратился в гулкое эхо: "...отец?"

Что? спросил Лакорат, выходя из своей самозабвенной задумчивости.

"Эллип Фиц-Матиль, - ответил Гайм ровным, пустым голосом. "Внебрачный сын Гайма Матиля, барона-бунтовщика, впоследствии известного как Разрушитель. Его мать была служанкой в лучшей таверне города. Добрая весёлая девушка с щедрой душой, она была достаточно великодушна, чтобы однажды ночью, когда эль лился слишком свободно, взять пятнадцатилетнего сына лорда в свою постель. Отец, узнав об этом, отшвырнул меня на полкомнаты. Ублажать девку - это одно, а настаивать на признании ее бастарда - совсем другое. Но я держался, несмотря на побои и угрозы лишить наследства. Он был моей крови, крови Матиля, нравилось ему это или нет. Итак, его взяли на воспитание, а мать отправили в столицу с толстым кошельком. Она была добра, но материнство было не в ее характере. Отец настоял на том, чтобы официальное признание держалось в тайне до его смерти, настолько он был пристыжен. Поэтому мы притворялись, что мой сын - сирота, благословленный щедрым сердцем Господа. Но все знали. Луиза знала и любила его, как родного брата, и меня за то, что я никогда не притворялся, что он был кем-то другим, кроме моего сына. Когда священник поднял против нее толпу, он сражался с ними, всего лишь мальчик десяти лет против десятков, и за свои старания был почти забит до смерти".

На этот раз Лакорату нечего было сказать.

Взгляд Гайма вернулся к ящику и его нечитаемому символу. "Я попросил у Картографа средство для завершения моего крестового похода, и она дала мне его. Все, что мне оставалось сделать, - это открыть шкатулку и забрать. Только невинная рука могла снять защиту, которая удерживала его в секрете в течение пяти столетий, и кто мог быть более невинным, чем Эллип?"

И, открыв ее, навсегда остаться невинным, напомнил Лакорат. Ты, должно быть, знал, что это значит.

"Я знал, что это может означать. Я надеялся, что это означает, что он останется такой же доброй, храброй душой до конца своих дней, избавленный от горечи и мстительной ненависти своего отца. Но я знал… В глубине души я знал, что это на самом деле значит".

Время вновь потекло своим чередом, когда Эллип, всегда стремившийся угодить отцу, начал открывать шкатулку. "Оставь!" рявкнул Гайм, как и много лет назад. Но было уже слишком поздно. Эллип был слишком смел, слишком любопытен и слишком зависим от одобрения отца.

Не было вспышки колдовского света, когда его ловкие руки открыли шкатулку и обнаружили внутри нетронутый меч. Не было и громового раската высвободившейся эфирной энергии. Эллип испустил слабый вздох и застыл, глаза его закатились обратно в глазницы: смерть наступила так быстро, что ему было отказано даже в последнем взгляде на отца, который оказался настолько недостоин его любви.

Гайм закричал, подхватив падающее тело, и прижал его к груди, словно пытаясь наполнить труп стуком отцовского сердца. Он выл от боли, ревел от горя и ненависти к себе, и несмотря на все это, осознавал себя самым жалким из лжецов. Так должно было случиться всегда, потому что он любил Луизу больше, чем Эллипа. Это была первая истина, которой научил его проклятый демоном клинок: месть требует жертв.